Книга Калинова Усадьба, страница 61 – Алла Титова

От этих мыслей внутри разгорался жар, такой сильный, что хотелось вскочить, бежать, искать, снова чувствовать это пьянящее чувство вседозволенности.

Повторить, — шептал внутренний голос. — Ты сможешь. Ты хочешь. Кто тебе запретит? Отец? Он уже всё уладил. Жена? Она ничего не знает. Никто не знает. Никто и не узнает.

Катарина рядом вздохнула во сне — она наконец задремала, утомлённая долгой ночью, напуганная, но уставшая. Радослав повернулся к ней, посмотрел на её спокойное лицо, на ровные черты, на тёмные ресницы, которые дрожали во сне, будто ей что-то снилось. Красивая. Спокойная. Скучная.

Он вспомнил, как привозили её в усадьбу, как она стояла на крыльце, высокая, статная, в белой рубахе с вышивкой, и смотрела на него спокойно, с достоинством. Ему было всё равно. Всё равно, кто она, как её зовут, что она чувствует. Она была нужна отцу — для рода, для чести, для того, чтобы закрыть эту историю с рыжей девкой. И он женился. Как велели.

Но сейчас, глядя на её спокойное, безмятежное лицо, он чувствовал только раздражение. Где её страх? Где отчаяние? Где та дрожь, от которой кровь закипает? Её нет. Она лежит рядом, дышит ровно, и ей, кажется, ничего не снится. Ничего.

Он отвернулся к стене и попытался уснуть. Но перед глазами снова и снова вставала она — рыжая, дикая, ломающаяся в его руках. И от этих мыслей кровь стучала в висках, а тело горело, требуя повторения. Где она теперь? Уехала. Скрылась. Но ведь есть другие. Другие, такие же, беззащитные, которые плетут венки из ромашек и не знают, что ночью их могут схватить, прижать к земле, сделать с ними всё, что захочется.

Он улыбнулся в темноте, и улыбка эта была нехорошей, хищной. Где-то внутри, в самом тёмном уголке души, уже зрело семя новой беды. Не сегодня, не завтра, но оно прорастёт. Обязательно прорастёт.

Катарина и Гаяна сдружились сразу, едва ли не с первых дней после свадьбы. Может, потому что обе ещё помнили детские игры и девичьи секреты. Может, потому что обе оказались в усадьбе словно бы чужими — Катарина новым человеком, привезённым в чужой дом, а Гаяна — младшей, которую старшие не всегда замечали, занятые хозяйством и заботами о братьях. А может, просто душа к душе потянулась, как иногда случается даже между самыми разными людьми.

Гаяна была тоненькой, как берёзка, с длинными русыми косами, которые она укладывала венцом вокруг головы, открывая чистый, высокий лоб. Лицо её, ещё по-детски округлое, с ясными серыми глазами и светлым пушком над губой, светилось добротой и любопытством к жизни. Она была живой, подвижной — в ней ещё не угасла та беззаботность, какая бывает у девушек, которых не коснулась большая беда. Она любила наряды, вышивку, долгие разговоры ни о чём и могла часами перебирать лоскутки, прикидывая, что бы такое сшить к празднику. Мать называла её «стрекозой», отец — «малой», и оба смотрели на неё с той особой, чуть снисходительной нежностью, какую дарят младшим.

Катарина, при всем своём внешнем спокойствии, в душе была старше своих лет. Она рано научилась терпеть, ждать, надеяться на лучшее, но при этом видеть людей насквозь. С Гаяной ей было легко — та не задавала неудобных вопросов, не лезла в душу, просто была рядом, щебетала, смеялась, и этот смех, звонкий, как ручеёк, отвлекал от тяжёлых мыслей.