Книга Калинова Усадьба, страница 64 – Алла Титова

Значит, решила она, надо накормить его сытно и дать выпить хорошего. Может, разойдётся, подобреет, станет разговорчивее. А там и она найдёт слова, чтобы достучаться, чтобы понял он, что она не просто баба в постели, а жена, друг, что ей нужна ласка, что она хочет быть с ним по-настоящему, а не терпеть в темноте, зажмурившись. Она не знала, как это — «по-настоящему», но верила, что должно быть иначе. Должно же быть иначе?!

Сидр она выбрала самый лучший — тот, что мать Радослава, Мирослава, варила по особому рецепту, с мёдом и пряными травами. Сама сходила в погреб — холодный, пахнущий сыростью и мхом, — сама отлила в большой глиняный кувшин, который отмыла добела. Еды наготовила — жаркое из зайца, которого Радослав сам принёс с охоты, пироги с капустой, грибы в сметане, солёные рыжики из новых бочонков. Всё делала своими руками, даже служанку не позвала. Хотела, чтобы он понял — она старается. Для него.

Стол накрыла в их горнице, застелила чистой, выбеленной на солнце скатертью, постель застелила свежей простынёй — тонкой, пахнущей ветром. Даже свечей налепила новых, из жёлтого воска, чтобы светло было, уютно. Когда зажгла их — комната преобразилась. Огоньки заплясали на бревенчатых стенах, в углу, на её лице, которое она разглядывала в медном зеркальце, поправляя рубаху. Белая, с вышивкой по вороту, которую она берегла для праздников. Сегодня она хотела быть красивой.

Получится, — уговаривала она себя, и сердце колотилось где-то в горле. — Должно получиться. Не может быть, чтобы он не откликнулся. Я же его жена. Не чужая.

Радослав пришёл, когда уже стемнело. За окном выл ветер, бросал в стены сухой снег, который пошёл с утра и не прекращался. Он вошёл, стряхивая с плеч белые хлопья, увидел стол, кувшин, жену в нарядной рубахе — и ухмыльнулся. Ухмылка вышла кривая, снисходительная, и у Катарины ёкнуло сердце. Но она не показала.

— Чего это ты? — спросил он, разуваясь и бросая сапоги в угол. — Праздник какой?

— Тебя хочу порадовать, — Катарина улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла тёплой, а не испуганной. Голос дрожал, но она заставила себя говорить ровно. — Садись, муж. Устал небось за день.

Он сел на лавку, потянул носом воздух, и в глазах его мелькнуло что-то живое.

— Заяц? — оживился.

— Заяц. Со сметаной и чесноком, как ты любишь.

Ел он жадно, быстро, почти не жуя, чавкал громко, и Катарина сидела напротив, смотрела на его крупные руки, на лицо, освещённое свечами, и пыталась разглядеть в нём человека. Не мужа, не хозяина — человека. Она подкладывала ему еду, подливала сидр, сама пригубливала из своей кружки — для храбрости. Сидр был крепкий, сладковатый, быстро ударял в голову. После второй кружки у неё зашумело в ушах, а страх немного отступил, сменился какой-то пьяной надеждой.

— Вкусно? — спросила она, глядя, как он уплетает третий пирог.

— Угу, — промычал он с набитым ртом, и Катарина заметила, как на его губах блестит жир. — Хорошо готовишь. Не то что мамка — у мамки всё пригорает.

Катарина обрадовалась. Первый раз он её похвалил. За всё время — первый раз. Сердце забилось чаще, и она налила ему ещё сидра, уже не боясь, что переборщит.

— А ты, Радослав, — начала она осторожно, — ты когда маленький был... чем любил заниматься? Ну, кроме охоты?