Книга Калинова Усадьба, страница 66 – Алла Титова

А он дышал над ней, тяжело, хрипло, и Катарина чувствовала, как его руки сжимают её бёдра, оставляя синяки, как он входит в неё грубо, резко, не считаясь с её телом. Она не кричала. Только мычала, прикусив губу до крови, и считала про себя — раз, два, три... только бы скорее кончилось.

Скорее. Пожалуйста, скорее.

Когда всё кончилось, он откатился от неё и тут же уснул — прямо на полу, уткнувшись лицом в брошенную одежду, в лужу пролитого сидра. Храп его, громкий, сиплый, наполнил комнату.

Катарина стояла, прижавшись спиной к стене, и не могла пошевелиться. Тело ныло, низ живота болел, на запястьях проступали багровые следы его пальцев. Рубаха была разорвана, ворот вытянут, и она придерживала её дрожащими руками. Свечи догорали, роняя воск на пол, и в их мигающем свете комната казалась чужой, незнакомой.

Она медленно опустилась на корточки, потом села на пол, поджав колени к груди. Обхватила себя руками и замерла. Слёз не было. Только пустота. Страшная, холодная пустота, в которой не осталось ничего — ни надежды, ни веры, ни желания что-то менять.

Что это было? — думала она, глядя на спящего мужа, на его безмятежное, почти детское лицо. — Как же так?

Мысли путались. С одной стороны — боль, унижение, страх. С другой — голос матери, который звучал в голове: «Муж твой — господин. Его воля — закон. Терпи, дочка, все терпят». Но разве это — нормально? Разве так должно быть? Чтобы муж смотрел на жену как на вещь, чтобы брал силой, когда хочет, и не замечал её слёз?

Она не знала ответа. И от этого незнания становилось ещё страшнее. Потому что если это нормально — значит, так будет всегда. Всегда. До самой смерти. А если нет — то что делать? Куда идти? Кому жаловаться?

Она просидела так до утра, пока за окном не начало сереть. Свечи погасли, в комнате стало холодно, и только храп Радослава нарушал тишину. А когда первые лучи солнца пробились сквозь щели в ставнях, она наконец поднялась — медленно, чувствуя, как болит каждая мышца, — и, шатаясь, пошла к бадье с водой. Плеснула в лицо ледяной водой, вытерлась подолом разорванной рубахи. Потом, дрожащими руками, натянула чистую одежду из сундука — ту, что попроще, не праздничную. Ту, в которой можно было сидеть у окна и смотреть на серое небо.

* * * * *

Утром Радослав проснулся с тяжёлой головой. Сел на лавке, держась за виски, оглядел комнату — пустые кружки, остатки еды на столе, сбитая постель, лужа сидра на полу. Поморщился.

Катарина сидела у окна, одетая, с заплаканными глазами, но сухая. При его пробуждении вздрогнула, но не обернулась.

— Эй, — позвал он хрипло. — Жена. Чего вчера было? Я что, много выпил?

Она молчала. Смотрела в окно, на серое небо, на голые ветки, на которых уже не было листьев. Где-то вдалеке каркали вороны, собираясь в стаи.

— Катарина! — рявкнул он, и в голосе его прорезалась знакомая, хозяйская нотка. — Я спрашиваю!

— Ничего, — ответила она тихо, не оборачиваясь. — Ты выпил и уснул. Я тебя раздеть не смогла, ты на полу уснул.

Радослав потёр затылок, поморщился.

— Чёрт, башка трещит. Сидр твой... крепкий больно. Ладно, пойду умоюсь.

Он встал, пошатываясь, натянул штаны и вышел, даже не взглянув на неё. Даже не заметив, что она сидит не на лавке у стола, а на полу, у стены, прижавшись спиной к холодным бревнам. Даже не спросив, почему она одета, хотя ещё рано. Ему было всё равно.