Книга Калинова Усадьба, страница 65 – Алла Титова

Он пожал плечами, не глядя на неё.

— Не помню.

— А с братом? Вы дружили?

— Нормально, — отрезал он и потянулся за кружкой.

Разговор не клеился. Она пыталась ещё, спрашивала про отца, про хозяйство, про то, какие места в лесу он любит. Он отвечал односложно, неохотно, и с каждым ответом Катарина чувствовала, как надежда тает. Но она не сдавалась. Налила ему ещё. Он выпил. Потом ещё. И ещё.

Глаза его стали мутными, движения — резкими, дёргаными, пальцы, сжимавшие кружку, побелели. Он отодвинул пустую тарелку, откинулся на лавке, посмотрел на неё тяжёлым, налитым кровью взглядом.

— Ну что, жена, — голос его стал хриплым, грубым, и в нём не осталось ничего от того, кто жевал её пироги. — Накормила, напоила... теперь веди в постель.

Катарина замерла. Не так она это представляла. Не так. Она хотела разговора, тепла, хотя бы намёка на то, что он видит в ней человека. А он... он смотрел, как на вещь, которую пора использовать.

— Радослав, — начала она тихо, и голос её дрогнул, — может, поговорим сначала? Посидим, как люди...

— Чего говорить? — он поднялся, шатаясь, и Катарина увидела, как напряглись его плечи, как сжались кулаки. — Дело есть дело. Иди сюда.

Он шагнул к ней, схватил за руку, дёрнул к постели. Пальцы его, липкие от жира, сжались на её запястье, и Катарина вскрикнула, попыталась вырваться.

— Нет, — сказала она, и голос её, против ожидания, прозвучал твёрже, чем она думала. Видно, сидр придал смелости. — Не хочу я так. Ты пьяный, грубый. Ты делаешь мне больно!

Радослав замер. В глазах его мелькнуло что-то — удивление? Злость? Он смотрел на неё, и взгляд его становился всё тяжелее, всё темнее, пока не превратился в ту самую пустоту, от которой у неё холодело внутри.

— Больно? — переспросил он тихо. — Я?

— Да, — выдохнула Катарина, пятясь к стене, вжимаясь спиной в холодное дерево. — Мне страшно. Ты не видишь меня. Ты... ты как чужой.

Он шагнул вперёд. Она упёрлась спиной в стену, чувствуя, как сердце колотится, как кровь стучит в висках.

— Я твой муж, — сказал он, и в голосе его зазвучала та самая пустота, от которой у неё подкашивались ноги. — Ты моя жена. И будешь делать, что я скажу.

Он навалился на неё всем телом — тяжёлым, горячим, пахнущим перегаром и потом. Прижал к стене так, что она не могла дышать. Одной рукой схватил за горло — не сжимал, просто держал. Другой рванул рубаху. Холодный воздух коснулся груди, живота, и она забилась, попыталась оттолкнуть, ударить, но руки её были слабыми, ватными, а сидр сделал своё дело — мышцы не слушались, мысли путались.

— Не надо, — шептала она, задыхаясь, чувствуя, как слёзы текут по щекам, как он прижимает её всё сильнее, вдавливает в стену. — Пожалуйста, не надо... Радослав... я прошу...

Он не слышал. Или слышал, но ему было всё равно. Его дыхание было тяжёлым, рваным, и она чувствовала его лицо у своей шеи — горячее, влажное. Он что-то бормотал — не слова, а звуки, хриплые, бессмысленные. А потом боль — острая, режущая, как ножом.

Она закрыла глаза и попыталась уйти из тела, туда, где не было этой боли, этого стыда, этого страха. В детство, где они с сёстрами бегали по лугу, где солнце светило ярко, а трава была мягкой и пахла мёдом. Только не здесь. Только не сейчас. Она представила небо — чистое, голубое, без единого облачка, и птиц, что кружили высоко-высоко. И старалась думать только о них.