Книга Калинова Усадьба, страница 63 – Алла Титова

Она говорила это, и Катарина слушала, и внутри у неё что-то холодное сжималось туже, превращаясь в ледяной ком. «Баловался с приезжими девками». С теми самыми сезонными, что жили в бараках. С теми, кого никто не защитит, кто после уедет и не пожалуется. С теми, кто не посмеет отказать, потому что он — хозяин, а они — нищие, безродные, лишние.

— А ты не слышала… — Катарина сглотнула ком, чувствуя, как горло перехватывает. — Прошлым летом, говорят, одна девка с матерью сбежала из усадьбы. Не дождавшись конца сезона. Не знаешь, с чего бы?

Гаяна нахмурилась, наморщила лоб, вспоминая. В её глазах мелькнуло что-то — удивление, может быть, или досада, что не может вспомнить.

— Слышала краем уха, — сказала она неохотно, понизив голос. — Да там всякое болтали. Что она с Данияром якшалась, а потом… не знаю. Бабы языками мелют, не разберёшь. А тебе-то что?

— Да ничего, — быстро ответила Катарина, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Просто спросила.

Она отвернулась, делая вид, что разглядывает узор на платке, но перед глазами всё стояло другое — та девка, рыжая, с зелёными глазами, которая сбежала. И Радослав, который, говорят, «баловался». И синяки на её собственных запястьях, которые она прячет под длинными рукавами.

— Катаринушка, ты не бойся, — Гаяна вдруг коснулась её руки, и голос её стал серьёзнее, почти по-взрослому. — Радослав он… он просто немного дикий. Но ты ему жена, он тебя не обидит. Все мужики поначалу грубые, а потом обвыкаются. Матушка говорила, отец её тоже поначалу не гладил. А сейчас — вон, души не чает.

Она говорила это с такой искренней верой в свои слова, что Катарине стало больно. Как объяснить, что здесь не «немного дикий»? Как сказать, что от его взгляда кровь стынет в жилах, а от его рук — синяки? Как признаться, что она боится боли?

Катарина кивнула, выдавила улыбку — кривую, жалкую, но Гаяна, кажется, не заметила.

— Да, наверное, ты права, — сказала она тихо, и голос её прозвучал ровно, но внутри неё не было ни капли уверенности в этих словах.

Наоборот — разговор с Гаяной, вместо того чтобы успокоить, только укрепил страшную догадку. Если у Радослава «никого не было», а с девками он «баловался» — значит, он привык брать, а не просить. Привык к покорности тех, кто не посмеет отказать. А она — жена. Она никуда не денется. Страх рос, заполняя всё её существо, и она не знала, куда бежать, к кому обратиться.

Никто не поможет, — подумала она, глядя на светлый, беззаботный профиль Гаяны. — Никто не поверит. Скажут — не угодила мужу.

— Ладно, мы ж хотели узор придумать, — сказала Катарина, снова подбирая лоскуты. Пальцы её дрожали, но она заставила себя улыбнуться.

— Давай! — обрадовалась Гаяна, и лицо её снова засияло. — А что если… Или вот так…

Она защебетала, перебирая ткани, прикладывая их друг к другу, и Катарина кивала, слушала вполуха, а сама смотрела на дорогу, уходящую за ворота, туда, где кончалась усадьба, где была свобода, которой у неё никогда не будет.

Катарина готовилась к этому вечеру несколько дней.

Она присматривалась к Радославу — что он любит, о чём говорит, когда возвращается с отцом из поля. Оказалось, ничего особенного не любит и говорит мало. Но за ужином, заметила она, всегда прихлёбывает — то квас, то брагу, то сидр, что варят в усадьбе. Пьёт много, быстро, будто торопится, будто боится, что кто-то отнимет кружку.