Книга Развод. В ловушке Сумеречного Генерала, страница 44 – Алена Питт

Я сидела в глубоком кресле, поджав ноги, укутавшись в тот самый клетчатый плед, которым он укрыл меня ночью. В руках — чашка чая, давно остывшего. Я смотрела на огонь и слушала тишину. Особняк был старым, он дышал, скрипел, вздыхал — но в этих звуках не было ничего угрожающего. Только покой. Только уют.

В десять вечера я начала звонить.

Первый звонок — гудки, длинные, монотонные. Никто не ответил. Я сбросила, подождала минуту, набрала снова. То же самое. Голосовая почта включилась после пятого гудка — холодный женский голос сообщил, что абонент недоступен.

— Он занят, — сказала я вслух. — У него дела. Он вернётся.

В одиннадцать я попробовала снова. Телефон Алекса был выключен — абонент недоступен. Я набрала ещё раз — то же самое. И ещё раз. И ещё.

В полночь я сидела на диване, сжимая телефон в побелевших пальцах, и чувствовала, как страх заполняет грудь. Холодный, липкий, знакомый. Тот самый страх, который я знала три года брака с Алексеем. Ожидание. Надежда. Разочарование.

«Он не вернётся, — зазвучал в голове голос, который я ненавидела. — Он понял, что ты — обычная, скучная, неинтересная. Он наигрался. Драконы живут вечность — зачем им такая, как ты?»

«Он нашёл другую, — продолжал голос. — Более красивую. Более молодую. Более интересную. Он ушёл и забыл о тебе, как только переступил порог».

«Ты никому не нужна, Анна. Ты всегда была никому не нужна».

Я зажмурилась, пытаясь заглушить этот голос. Но он звучал громче, настойчивее, заполняя голову ядовитыми мыслями.

«Алексей говорил то же самое. «Ты скучная, Анна. Ты серая. Ты никакая». Он был прав. Алекс — дракон, он древний, он видел тысячи женщин — зачем ему ты?»

Я открыла глаза. Огонь в камине почти погас — угли тлели красным, но света от них было мало. Комната погрузилась в полумрак, в котором тени казались угрожающими.

Я уснула на диване, не раздеваясь, — прямо в джинсах и свитере, свернувшись клубком под пледом. Голова тяжёлая, веки опухшие от слёз, которые я так и не позволила себе пролить. Часы показывали половину второго ночи.

И впервые за три ночи мне ничего не приснилось.

Только пустота.

Утром его не было.

Я проснулась от холода. Не от того противного, промозглого холода, когда в комнате просто прохладно, — от внутреннего, могильного, который просачивался в кости, заставляя зубы выбивать дробь, а пальцы коченеть, даже укрытая двумя пледами. Огонь в камине давно погас — только пепел, серый и безжизненный, лежал горкой на каменном полу. Воздух был неподвижным, тяжёлым, пахло старой золой и запустением.

Я села на диване, растирая замёрзшие плечи, и огляделась. Всё было серым, безликим, призрачным в утреннем свете, который сочился сквозь щели в шторах — бледный, безнадёжный, словно само солнце не хотело заглядывать в этот дом. Мои джинсы — мятые, в складках — неприятно липли к ногам. Свитер — тот самый, тёплый, шерстяной, — сбился набок, открывая голое плечо. Я чувствовала себя неухоженной, помятой, чужой.

— Алекс? — позвала я, хотя голос прозвучал сипло, едва слышно. — Ты здесь?

Тишина.

Я встала, поправила одежду, прошлёпала босыми ногами по холодному паркету в коридор — и замерла. Пусто. Дом молчал — той особенной, гулкой пустотой, которая бывает только в по-настоящему заброшенных местах. Вчера он дышал, вздыхал, потрескивал — жил. Сегодня он был мёртв.