Книга Прядильщица туманов, страница 50 – Алиса Ливанова

— Клади её здесь, — тихо произнес старец.

Ратибор бережно опустил Марицу. Она была неестественно легкой, словно её тело постепенно теряло земную плоть. Черные пятна на её ладонях в этом святом месте начали дымиться, выпуская едва заметные сизые струйки, которые пахли полынью и жженой костью.

— Я не оставлю её, — Ратибор выпрямился, и его рука непроизвольно легла на эфес сабли. — В лесу за ней пришел Черный Волк. Он хочет её.

Варсонофий подошел к небольшому оконцу-бойнице, за которым раскинулось море облаков.

— Твоя сталь здесь бесполезна, воевода. Сейчас враг внутри неё. Чтобы выгнать тьму, Марица должна сама распутать тот узел, что свила в ней Навь. А ты... ты уйдешь на Покаянный двор. Твоя тревога за дверью поможет ей больше, чем твой меч у изголовья. Ступай.

Ратибор посмотрел на Марицу. Её ресницы дрожали, а губы беззвучно шевелились. Он медленно опустился на колени, взял её ледяную ладонь и прижал к своим губам.

— Я буду ждать тебя у ворот, Марица.

Он вышел, и Варсонофий закрыл за ним тяжелую дверь.

Тем временем Марица погрузилась в морок. Она не видела стен кельи. Она стояла посреди бесконечного белого поля, над которым висело черное солнце. И из этого солнца к ней тянулись миллионы липких нитей.

Перед Марицей из марева соткалась фигура Ненилы. Старуха выглядела так же, как в день своей гибели, но в её глазах не было жизни — только мутная пустота. Она не сидела, а медленно плыла над землей, протягивая к Марице изуродованные колодцем руки.

— Жжет, Прядильщица? — прошелестела Ненила. Голос её двоился, отражаясь от пустоты. — Твоя мать тоже так горела. Ходила по деревне павой, нити свои невидимые перебирала, а когда мой сын в полынье бился — и пальцем не повела. Сказала бабушке твоей: «Нельзя жизнь на смерть менять, равновесие рухнет».

Старуха приблизилась почти вплотную. От неё пахло гнилой водой и старым горем.

— Посмотри на свои ладони, девонька. Ты уже одна из нас. Твоя светлая пряжа порвалась в часовне. Возьми мою обиду вместо нити. Тьма не обманет, тьма не скажет «нельзя». Она даст тебе силу вернуть всё, что у тебя отняли. И мать, и покой, и воеводу твоего...

Марица посмотрела на свои ладони. Черные пятна пульсировали, и на мгновение ей показалось, что это очень просто: перестать бороться, впустить этот холод внутрь и стать госпожой этого белого безмолвия.

Но тут она услышала звук. Тонкий, почти неразличимый звон. Это было её костяное веретено. Оно осталось в её руках в келье, и его живое тепло — тепло кости лесного зверя — пробилось сквозь наведенную тишину.

Но тут она услышала звук. Тонкий, почти неразличимый звон. Это было её костяное веретено. Оно осталось в её руках в келье, но его «голос» — голос настоящей матери — пробивался сквозь наведенную тишину.

— Мама говорила... — прошептала Марица, и голос её окреп. — Нить, сотканая во зло, первой задушит ту, что её пряла. Ты уже задохнулась, Ненила. Я не пойду за тобой.

Она вспомнила тепло рук Ратибора, когда он обмывал её раны.

Она вспомнила, как Ратибор вчера бережно обмывал её раны, как молча сидел рядом, охраняя её сон. Вспомнила его взгляд, лишенный приказа, полный простой человеческой заботы. Это не было равновесием или судьбой. Это была простая человеческая воля быть рядом.

— Уйди! — крикнула Марица. — Ты — не моя доля!