Книга Узник проклятого замка, страница 13 – Екатерина Мордвинцева

Он говорил это с такой мрачной, самоуничижительной шутливостью, что Элис на мгновение опешила. Это была шутка. Чёрная, леденящая душу шутка, но шутка. Он не набрасывался на неё с клыками, не испарялся в клубах тумана. Он просто стоял там, бледный, уставший человек в бархатном халате, и язвил по поводу продажи собственной тени.

— Вы… продали свою тень? — переспросила она, не веря своим ушам.

— Да. Получил за неё семь лет удачи, мешок золотых монет и рецепт идеального штруделя, — он уже был в дверях, его фигура растворялась в полумраке коридора. Голос донёсся до неё, приглушённый и насмешливый. — Штрудель, кстати, оказался отвратительным. Так что, как видите, не все сделки с нечистью оправдывают ожидания. Теперь, если вы закончили инспектировать мою… светопроницаемость, у меня есть дела. И, мисс Хоторн?

— Да? — отозвалась она, всё ещё не в силах прийти в себя.

— Когда будете «стирать пыль, не поднимая», помните: даже у пылинки есть тень. Уважайте её. Она, в отличие от моей, на месте.

И он исчез.

Элис осталась одна в галерее, где пыль постепенно оседала, возвращая всему привычный вид заброшенности. Солнечный луч за окном поймал другое облако и потускнел, затем вовсе исчез, погрузив комнату в ровный серый свет. Она подошла к тому месту, где он стоял. Присела, провела ладонью по паркету. Он был просто холодным и пыльным.

Что это было? Галлюцинация от усталости? Оптическая иллюзия, созданная игрой света, пыли и её собственным напряжённым состоянием? Или он и вправду… не отбрасывал тени?

«Я продал её. За хорошую цену».

Эти слова звенели у неё в голове. В них была какая-то безумная, трагическая логика, вписывающаяся в общую картину Вальдграфа. А что, если это правда? Не в буквальном смысле продажи, конечно, но… что, если его проклятие, его привязанность к этому месту как-то связана с этим? С потерей части себя? С чем-то, что забирает даже тень?

Она встала и медленно пошла к ведру с водой и тряпкам, которые приготовил Людвиг. Её первоначальный ужас сменился жгучим, неутолимым любопытством, смешанным с непонятной жалостью. Он шутил. На краю пропасти, но шутил. Человек, способный на такую музыку и на такую горькую иронию, не мог быть просто монстром. В нём была какая-то страшная, изломанная человечность.

Всё утро она убиралась, стараясь двигаться плавно, как ласка (хотя представление о том, как двигается ласка, у неё было весьма смутное). Она думала о тени. О цене. О том, что можно продать, а что — нет. И о том, что завтра воскресенье. И у неё будет кухня, мука, сахар и корица.

И, возможно, возможность предложить что-то большее, чем носовой платок. Что-то тёплое, пахнущее домом и жизнью. Возможно, даже тому, кто утверждает, что продал свою тень.

Где-то в своём кабинете, плотно задёрнув шторы, Адриан фон Лер стоял у окна, не глядя наружу. Он сжимал и разжимал кулак, наблюдая, как мышцы на его бледной руке двигаются под кожей. Живые. Настоящие. Он был жив. Из плоти и крови. Но солнце, пробившееся в галерею… оно было опасно. Оно показывало то, что нельзя показывать.

«Продал её за хорошую цену». Глупая шутка. Но она сработала. Он увидел в её глазах смену эмоций: ужас, недоверие, замешательство, и наконец — то самое проклятое любопытство. Оно было опаснее страха. Страх отталкивал. Любопытство — притягивало.