Книга Узник проклятого замка, страница 48 – Екатерина Мордвинцева

— Вы знаете, что самое странное в вас, мисс Хоторн?

— Что? — насторожилась она.

— Вы невыносимо земная, — произнёс он, и в его голосе не было оскорбления. Было… изумление. — Вы приносите с собой запах хлеба, скрип половиц, шум от тряпки, тепло от печи. Вы говорите о супе и дровах. Вы слушаете журчание воды и видите в нём просто красоту, а не математическую формулу. Вы существуете здесь и сейчас, в этом камне, в этой воде, в этом запахе земли. Вы не витаете в абстракциях, как я. Вы не погребены под грузом прошлого, как эти стены. Вы… здесь.

Он сказал это так, будто описывал редкое, почти мифическое существо.

— Это… плохо? — спросила Элис, не понимая, куда он клонит.

— Это невыносимо, — повторил он. — Потому что это заразно. Вы заставляете меня иногда… чувствовать это. Камень под ногами. Холод воды. Запах сирени, который ещё не выцвел в памяти, а реально висит в воздухе. Вы напоминаете мне, что мир состоит не только из теней и эха. И это… болезненно. Как свет для глаз, долго пробывших в темноте.

Элис молчала, потрясённая откровенностью его слов. Он не говорил о любви. Он говорил о простом, физическом присутствии. И о том, как это присутствие ранит его, привыкшего к призрачному существованию.

— Я не хочу причинять вам боль, — тихо сказала она.

— Я знаю, — он встал, отряхивая несуществующую пыль с брюк. — В этом и есть самый невыносимый парадокс. Вы приносите боль, просто будучи собой. Самой нормальной, самой живой вещью в этом месте. И… — он запнулся, как будто слова давались ему с трудом, — и я начинаю понимать, что, возможно, какая-то часть меня по этой боли… скучает. Идиотизм, не правда ли?

Он не ждал ответа. Он просто повернулся и пошёл назад по тропинке, оставив её сидеть у поющего ручья с сердцем, полным смятения и какой-то странной, щемящей нежности.

Элис вернулась в дом позже, уже в сумерках. Она принесла с собой несколько веточек сирени — тех самых, чей запах он упомянул. Фиолетовые, тяжёлые гроздья, пахнущие так густо и сладко, что перебивали даже запах старого дома.

Она не стала нести их ему. Она поставила в простую стеклянную вазу в холле, на том самом столике, где обычно лежала почта (которой не было уже сто лет). Пусть запах встречает его, когда он будет спускаться по лестнице. Пусть это будет ещё одно маленькое, «невыносимо земное» вторжение.

Людвиг, проходя мимо, остановился, понюхал воздух и посмотрел на букет. На его лице мелькнуло что-то вроде одобрения, быстро сменённого привычной озабоченностью.

— Сирень, — произнёс он. — Мастер… терпеть не мог сирень в доме. Говорил, её запах слишком навязчив. Напоминает о весенних балах. Которые больше не повторятся.

— Может, сейчас напомнит о чём-то хорошем, — сказала Элис.

Людвиг покачал головой, но вазу не убрал.

Позже, когда Элис поднималась в свою комнату, она услышала, как из кабинета графа доносится тихий звук. Не музыка. Не речь. Просто… звук. Будто кто-то тяжёло вздохнул. Или тихо, очень тихо рассмеялся. Она не могла понять.

В своей комнате она села у окна и смотрела на темнеющий сад. Она думала о поющем ручье, о его словах. «Невыносимо земная». Это была не похвала. Это было признание её силы. Силы жизни, которая, как оказалось, могла быть такой же мощной и пугающей, как любое проклятие.