Книга Узник проклятого замка, страница 45 – Екатерина Мордвинцева

— Это не просто сказка, — тихо сказала Элис.

— Нет, — согласился он. — Это не сказка. Это приговор. С чётко прописанными условиями казни. И вы теперь их знаете.

Он сказал это не как обвинение, а как констатацию. И в его голосе не было надежды. Была лишь горечь человека, который давно изучил свой приговор и не верит в помилование.

— «…пока живая душа не полюбит тень, что ты стал», — прошептала Элис, цитируя текст.

Граф вздрогнул, как от удара. Он закрыл глаза.

— Да. Именно. Поэтично, не правда ли? Великолепная формулировка. Безвыходная. Кто полюбит тень? Тень не любит. Тень существует. И ждёт, когда солнце сядет, чтобы раствориться окончательно.

— Это несправедливо, — снова сказала Элис, и её голос дрогнул.

— Мир несправедлив, мисс Хоторн, — он открыл глаза, и в них была та самая, знакомая ей теперь, тень — тень отчаяния, ставшая его сутью. — Это первое, что понимаешь, когда живёшь достаточно долго. Теперь вы знаете. И что вы будете делать с этим знанием? Бежать? Как все?

Она посмотрела на него — на этого человека, который стал тенью, на этого пленника, который охранял свою тюрьму лучше любого надзирателя. И она поняла, что не может ответить. Не сейчас. Потому что ответ был слишком огромен, слишком страшен и слишком… личен.

— Я принесла ужин, — сказала она вместо ответа. — Кролик. Его нужно есть горячим.

И она вышла, оставив его одного с приговором, который она только что озвучила, и с ужином, который, возможно, был единственным тёплым и реальным, что у него сейчас было.

Она шла по коридору, и слова звенели у неё в голове. «Полюбит тень, что ты стал».

Она ещё не знала, что такое любовь. Но она знала, что такое упрямая привязанность. И сострадание. И ярость за него. И желание видеть, как он играет на рояле не от боли, а от радости. Видеть, как он выходит за ворота. Видеть его тень, лежащую на траве рядом с её.

Это было начало. Маленькое, дрожащее, но начало. И оно пугало её больше, чем любая книга о ведьмах.

Знание о проклятии висело между ними тяжёлым, невидимым колоколом, и каждый их взгляд, каждое слово теперь отдавалось в нём тихим, многозначительным звоном. Элис понимала, что граф знает, что она знает. И это создавало странную, новую близость, построенную не на симпатии, а на общей, мрачной тайне. Он перестал быть просто эксцентричным хозяином. Он стал узником, приговор которого она теперь держала в своих руках, как ту книгу со сказкой.

Но вместо того чтобы отдалиться, это знание подтолкнуло её к нему. Теперь она видела за каждым его резким словом боль, за каждым саркастическим замечанием — попытку защитить остатки своего достоинства. И её ответом стало не отступление, а мягкое, упрямое наступление. Она не говорила о проклятии. Она говорила о еде, о погоде, о книгах, которые он оставлял для неё. Она наполняла пространство вокруг него простыми, земными вещами, как будто пыталась привязать его тень к чему-то реальному.

И он… начал сдаваться. Медленно, почти незаметно. Он перестал отворачиваться, когда она входила в комнату. Иногда он даже задавал вопросы: «Как там ваш крапивный суп? Не обожглись ли вы, собирая эту дрянь?» или «Вы дочитали того путешественника по Греции? Что скажете о его описании Акрополя?» Вопросы были грубоватыми, но в них чувствовалось искреннее любопытство.