Книга Цветок для ледяного дракона, страница 67 – Екатерина Жданович, Сова Люськина

— Твой сторож был очень любезен и поделился со мной адресом, — подтвердил мои мысли Генри.

Он заложил руки за спину и побрел по квартире, рассматривая обстановку с легкой брезгливостью. За ним по полу тянулись грязные отпечатки ног. Разуться он даже не подумал.

— Ну и дыра, — констатировал наконец, развернувшись. — Ты серьезно желаешь променять мой дом на это? Не глупи, милая, пора заканчивать этот фарс. Мы оба наделали глупостей, теперь же оба их и исправим.

Я едва не задохнулась возмущением. Оба⁈ То есть, я виновата в том, что моему муженьку приглянулась молодая красотка⁈ Гнев затопил с головой, помогая взять себя в руки.

— Я сделала лишь одну ошибку в своей жизни, Генри, вышла за тебя замуж. Второй раз в этот капкан я не попадусь. Уходи. Оставь меня в покое. У меня теперь другая жизнь. Своя. Как и у тебя. И тебе в моей жизни делать нечего!

— Бог мой, Белинда, откуда столько пафоса? — скривился Генри и… прошел к столику, где лежал сверток с варежками. — Подарок? От кого?

— Не твое дело.

Генри изучил меня насмешливым взглядом и, ничуть не стесняясь, развязал ленту, которой я перевязала подарок.

— Прекрати, — рыкнула я, сделав шаг вперед, но бывший даже не шелохнулся. Развернул бумагу. Брови его дрогнули, поползли к волосам.

— Для кого… — прошептал он понятливо. — Так вот, в чем причина. Глупышка попалась на удочку какого-то северного мужика? И как? Запах рыбы не мешает?

Генри скабрезно рассмеялся.

— Хватит. Пошел вон.

Гнев душил. Я понимала, что Генри выводит меня, чтобы потом сделать виноватой. Чтобы потом тыкать пальцем в то, какая я неуравновешенная, как то было, когда он рассказывал мне о новой любимой. Потом все мои чувства он будет объяснять вот этой неуравновешенностью и эмоциональностью. Но сдержаться не получалось. Он принес грязь не только в мой дом, но и в мою жизнь. В мои чувства. Лапал руками то, что должно было показать мои чувства другому. Как я теперь подарю эти варежки Дармиру, если буду вспоминать то, как Генри брезгливо их перекладывал, какие слова он говорил.

Генри лишь улыбался.

— Уходи, — повторила я. — У меня новая жизнь, Генри, с другим!

— О, бог мой, Белинда, и ты в это веришь? Ну кому ты нужна? Со своими истериками, привязанностью к грязи и травкам. Брошенная женщина в возрасте. Да парень наиграется и бросит тебя ради молодой красавицы. Не глупи, только я люблю тебя такую.

— Вон, — повторила я, пытаясь вытолкнуть слова сквозь стиснутое горло. Слова мужа били хлестко, больно рвали едва зажившие раны, пробуждали неуверенность. Ту, что заставила меня не доверять любимому. И сейчас я физически ощущала, как вновь поднимает голову неуверенность. Нет, нельзя пускать в сердце эти гнилые речи. Нельзя слушать! — Пошел вон!

— Ну как знаешь, Белинда. Я буду рядом. С удовольствием посмотрю, как вытрет о тебя ноги твой ухажер, а после приму обратно. Приму, Белинда. Что бы там ни было приму.

И он нарочито медленно вышел из квартиры.

Я заперла дверь, прислонилась к ней спиной и медленно съехала вниз сжимаясь. На этот раз остановить слезы не вышло. Они ручьями бежали по щекам, забираясь под шарф и воротник.

Я не знаю, сколько просидела на полу, вся вымокшая от слез, дрожа от холода, который пробирался сквозь щели в двери, и от собственной беспомощности. Его слова, как ядовитые стрелы, впились в самое сердце, разъедая недавнюю уверенность. «Брошенная женщина в возрасте». «Только я люблю тебя такую». «Наиграется и бросит». Эта гнилая, знакомая мелодия манипуляций звучала в ушах, угрожая затопить все светлое, что успело прорасти за эти месяцы.