Книга После развода. Служанка для генерала драконов, страница 56 – Софи Майерс

— Нет, — соглашается он просто. — Не выгнал.

И в этих двух словах — целый мир. Признание. Нарушение неписаных правил. Глупый, рискованный, необходимый выбор.

Он не говорит «останься». Он просто позволяет своей руке оставаться в моей, позволяя тишине снова заполнить комнату. На этот раз тишина не режет, а обволакивает. Мы сидим так, пока тени за окном не становятся длиннее, пока призрак Миранды не отступает под натиском этого простого, молчаливого союза. Он держит меня здесь. И этого, кажется, сейчас достаточно.

Следующие несколько дней проходят в молчаливом, тягостном ожидании, которое давит на виски тупой болью.

Я не отхожу от господина ни на шаг.

Втираю в его колено лечебную мазь.

Приношу еду, взбиваю подушки, проветриваю комнату, хотя знаю — этот едкий травяной запах уже не выветрить, он пропитал стены и мои одежды, даже в других комнатах мне всё пахнет этой мазью.

Пожалуй, только духи Миранды перебивают её, так что я безошибочно определяю, где она, и стараюсь не пересекаться.

На большее, сил не хватает, да и не нужно.

Как говорит Дий, «и на том спасибо».

Нога генерала всё также мертвенно неподвижна, и эта неподвижность — тяжёлый камень на груди у нас всех.

«Неужели это навсегда?» — этот невысказанный вопрос висит в воздухе наших коротких, скупых разговоров.

Руки сами собой сжимаются в кулаки от бессилия, меня так и подмывает сорваться за лекарем!

Но Дий лишь качает головой, его голос сух и непреклонен: «Все они тут были. Без толку».

Я стараюсь создать в комнате островок спокойствия, чтобы господин хоть здесь чувствовал себя в безопасности.

Миранда несколько раз пыталась вломиться с шумом и причитаниями, но я стою на страже, как коршун, и не пускаю.

Сколько гадости и злобы я уже выслушала от неё! Но я не сшибаема.

Меня держит что-то крепче злости: тихая, упрямая ответственность и тёплое чувство, что ширится в моей груди с каждым днём, заполняя собой ту ледяную пустоту, что грызла меня с самого моего несчастливого попадания сюда.

Я пекусь о господине не из долга. Я делаю это потому, что в этой комнате, в этой тишине, нарушаемой лишь его дыханием и шорохом страниц, я наконец-то нашла своё место.

Иногда, особенно по ночам, когда лурд тихо сопит у двери, меня пронзает странная мысль. Неужели эта безрадостная земля, этот чужой мир, начал подкидывать мне не только испытания? Словно в награду за выживание, он послал мне это чувство — нежное, хрупкое и оттого пугающее.

Выхожу на задний двор и жадно, полной грудью, вдыхаю воздух. Он не колючий, а тёплый, влажный, обволакивающий. Невероятно — месяц перед Днём божественного благословения на будущий год, а погода словно в каком-нибудь южном курортном городке: по ночам лёгкие морозцы рисуют на стёклах узоры, иногда падает пушистый снег, но днём всё тает, превращая землю под ногами в хлюпающую, мягкую грязь.

Фе-е-е…

Моя болезнь, наконец, отступила, и впервые за неделю этого домашнего заточения я выхожу на улицу. В том старом мешке с одеждой нашлось и тёплое пальто, и мягкий шерстяной платок — теперь холод мне не страшен.

Выношу еду для Аида и замираю: вольер снова пуст.

Инстинктивно оглядываюсь, высматривая, с какой же точки на этот раз ведётся «охота» — и тут же замечаю за беседкой торчащие, задорные кисточки его ушей.