Книга Надежда для князя: переписать судьбу, страница 16 – Наталья Нежданова

Ага, разбежалась! Ничегошеньки у меня не выходит!

Зачем же он мне тогда то самое свидетельство выписал? Ну, толк-то какой от того, что пламя от моих ладоней в волнение приходит и не сразу меня обжигает, если к нему прикоснуться?

Делать нечего, читаю дальше. В голове начинает вырисовываться некая смутная картина.

Этот мир действительно отличается от моего прежнего! Здесь несколько другие законы природы. Та энергия, что была глубоко спрятана в фундаментальных структурах материи моей прежней Вселенной, здесь как бы разлита в пространстве. И наличие дара позволяет с ней взаимодействовать.

Всего лишь законы природы… В разных мирах — разные. Но как множественность миров сочетается с тем же христианством? Вообще не понимаю. Абсурд какой-то!

И спросить-то об этом некого! — сетую я. — Хотя тот же Порфирий Андреевич возможно подсказал бы. Но не говорить же ему, кто я на самом деле.

В конце концов я просто отгоняю эти печальные мысли и принимаюсь думать не о магии, а о гораздо более прозаических вещах. Где я смогу найти работу?

Опять обращаюсь к моей предшественнице. Кстати, начинаю замечать, что остатки её сознания словно блёкнут и потихоньку растворяются. Часть просто улетучивается, часть каким-то странным образом встраивается в моё собственное. Так, что я даже начинаю путаться, где мои воспоминания, а где — её.

Соображаю, что надо поскорей просмотреть внутренним взором и осмыслить всё, что от неё осталось. Иначе что-то исчезнет без следа и я просто не буду знать множества очень важных вещей.

Я выискиваю то, что касается работы для незамужней девушки, имеющей аттестат престижной столичной гимназии. Первое, на что натыкаюсь — это гувернантка. Но тут всё не так, как у нас. Нужно иметь рекомендации. А где я их возьму, особенно учитывая изрядно подмоченную репутацию нашей семьи?

Если бы не благородное происхождение Елизаветы Петровны, нас бы и дворянства лишили. Потому что покойный папенька считается самым настоящим преступником.

Я натыкаюсь на яростный протест. Наденька была искренне убеждена, что он не мог сделать всего того, в чём его обвиняют. Да и сама его смерть…

Я вглядываюсь в трогательные картины её детства. Именно папенька, Павел Григорьевич, рассказывал ей о Боге и учил первым молитвам. Он был искренне и глубоко верующим человеком. А таковые обычно не кончают жизнь самоубийством.

Может, его и правда подставили и убили? Наденька так и полагала, кстати. И я склоняюсь к тому, чтобы с ней согласиться. Боже, как всё сложно-то…

В назначенное время я иду к Порфирию Андреевичу. Одна и пешком. Встаю затемно, наскоро завтракаю куском хлеба с сыром и выхожу на улицу, решительно отмахнувшись от увещеваний Елизаветы Петровны сопровождать меня или хотя бы взять извозчика.

— Нет уж, маменька, — твёрдо говорю я, — пока нам привыкать жить по средствам. Не замуж же за Ерошку идти!

Город давно проснулся. Извозчики, кухарки с кошёлками. Дети. Их здесь на удивление много, не то, что в моём родном мире. Где их и рождается всего ничего, да к тому же они целыми днями заперты за массивными железными решётками детсадов и школ.

Я вглядываюсь в их румяные лица. Многие одеты совсем бедно. Почти оборванцы. Но в их глазах столько бодрой энергии и веселья, что я им даже завидовать начинаю!