Книга Фейридейл, страница 108 – Вероника Ланцет

— Уступлю? – задыхаясь, едва слышно шепчу я, а сердце бешено колотится в груди.

Его хриплый низкий голос все еще звучит у меня в ушах, когда он уверенно касается лифа моего платья.

Внезапно первая пуговица расстегивается, и я резко вздыхаю.

Пытаюсь остановить его, но его голос словно гипнотизирует меня, заставляя подчиниться его воле.

— Что, если я попрошу тебя отбросить все запреты? Отказаться от правил и морали, пока ты не станешь чистым холстом? Пока моя кисть не станет единственной, что сможет оживить тебя…

Еще одна пуговица выскальзывает из петли.

Тело сковывает пьянящее спокойствие, а разум затуманивается. Все чувства притупляются, но в то же время обостряются до предела. Внутри меня нарастает предвкушение, и теперь, когда его голос служит мне проводником, я могу лишь подчиняться.

Все мысли исчезают из головы, пока не остается только он – он и его прикосновения.

— Забудь все, что знаешь, и прими новое. – Его греховный голос обволакивает меня, и я содрогаюсь всем телом, позволяя глубокому рокоту проникнуть в каждую клеточку.

Я теряюсь в бездне, а он – мой Вергилий^[8], единственный, кто может вывести меня на свет.

Или же… утянуть во тьму.

— Вот так, Дарси, родная. Отдайся чистому чувству. Отбрось все, что тебя сдерживает, – говорит он с чувственной уверенностью, словно требуя от меня полного подчинения.

Третья пуговица расстегивается, и Калеб скользит пальцами по изгибам моей почти обнаженной груди.

Он судорожно выдыхает прямо мне в губы, и я вбираю это тепло, словно его дыхание – это теперь мое дыхание.

Резко вздохнув, я чувствую в голове странную легкость. Воздуха отчаянно не хватает, словно стоишь на пороге смерти, но так и не делаешь последний роковой шаг.

Калеб едва касается моей левой груди, медлит, прижимая ладонь к самому сердцу, и обводит кончиками пальцев родимое пятно в форме слезы.

— Калеб… – С моих губ невольно срывается тихий стон в ответ на его прикосновения.

— Ш-ш-ш, Дарси, родная, – бормочет он и медленно облизывает пульсирующую точку у меня под ухом. – Я кисть. – Обдает горячим дыханием влажный участок кожи. – А ты – мой холст, – говорит он, и его губы вновь касаются моей кожи. Но в следующую секунду меня пронзает резкая боль, и все тело восстает против чужеродного вторжения.

Ахнув, пытаюсь высвободиться из его хватки, но Калеб крепко удерживает меня.

Боль становится все сильнее, и даже сквозь плотную завесу тумана, окутавшего разум, я чувствую, что он прокусил кожу до крови.

Я замираю, а его губы скользят вверх, от моей шеи к щеке, размазывая кровь по бледной коже.

— Я кисть, – хрипло произносит он. – А ты мой холст. Чистый лист. В который я вдохну жизнь.

Низкий вой вибрирует в воздухе, и этот звук настолько же пронзительный, насколько… нечеловеческий.

Шок пронзает меня с головы до ног, а в кровь выбрасывается адреналин. Я отталкиваю Калеба и вскакиваю с кресла.

— Кажется, мы говорим уже не о живописи, – шепчу я, в ужасе глядя на него.

Его губы ярко-красные, а по подбородку стекает струйка крови.

Медленно, стараясь не делать лишних движений, я подношу руку к шее и нащупываю глубокую рану, из которой все еще струится кровь.

Глаза Калеба пугающе пусты, а рот искривлен в сардонической улыбке.

— Ах, вот этот взгляд, Дарси, родная. Именно его я хочу запечатлеть, – говорит он и скалится, обнажая окровавленные зубы – красные пятна на фоне ослепительной белизны.