Книга Контракт с монстром, страница 140 – Анастасия Ригерман

В его словах было столько тепла и сожаления, что у меня в груди защемило. Я молчала, давая ему время, но вопрос висел в воздухе, тяжелый и неизбежный.

— Что с ней случилось? — наконец выдохнула я, боясь услышать ответ.

Игнат отвернулся к окну, мужские плечи напряглись, будто под невидимой тяжестью. Когда он заговорил, голос стал низким, монотонным, словно он зачитывал сухой отчет, чтобы не дать чувствам разорвать его изнутри.

— Около года назад в нашей стае случилась большая беда. Сонная лихорадка. — Брат произнес это название с ледяной ненавистью, смешанной с беспомощностью. — Она унесла жизни многих волчиц. Заболевали только женщины. От совсем юных, только что прошедших первое превращение, до умудренных опытом старейшин. Болезнь не щадила никого. Появлялась выборочно, как проклятие, забирала и самых сильных, и самых стойких. — Он сжал кулаки, костяшки побелели. — Со всеми нашими технологиями, связями, всем… причину так и не удалось установить. Это было словно невидимое оружие, нацеленное прямо в сердце стаи. Кто знает, может, Северные Волки постарались? Они как раз потеряли старого Альфу, и винили во всем нас.

Игнат замолчал, собираясь с силами, чтобы продолжить рассказ, а я вдруг подумала, что где-то все это уже слышала: нелепые обвинения, которые ни на чем не основаны, взаимные нападки, угрозы. Но об этой жуткой эпидемии в Багряной заводи ни разу не упоминали. Я даже представить не смела, что Макс хоть как-то мог быть к такому причастен.

— Сначала была высокая температура. — продолжил Игнат свой рассказ. — Такая, что ее ничем не сбить. Потом судороги… — его голос дрогнул, и он резко провел рукой по лицу, — будто их колотило электричеством. А потом они просто засыпали. Глубоко. И уже не просыпались.

Тишина в комнате стала густой, как смола. Я видела, как дрожала его челюсть, как боль, которую он месяцами носил в себе, рвалась наружу.

— Я потерял сразу двоих, — прозвучало как приговор. — Свою истинную, Алину… с которой мы готовились к свадьбе. И маму.

Брат не сказал «умерли». Он сказал — «потерял». Как будто они куда-то ушли, заблудились в том самом сне, из которого нет возврата. Горе, висевшее на нем, было почти осязаемым — тяжелым плащом, сгибающим его могучую спину.

— Мне очень жаль, — прошептала я, и эти слова показались такими же беспомощными и невесомыми, как пепел. Они не могли ни согреть, ни утешить, ни вернуть утраченное. Но сказать что-то другое было просто невозможно. Моя рука сама потянулась к нему, но замерла в полушаге, не решаясь нарушить ту хрупкую скорлупу горя, в которой он сейчас находился.

Игнат кивнул, коротко и резко, будто отгоняя нахлынувшие чувства. Его взгляд стал острым, почти пронзительным, когда он перевел его на меня.

— Теперь понимаешь, почему за тобой так гнались? — спросил брат, и в его голосе прозвучало не оправдание, а горькая, жестокая логика выживания. — В этом году многие из наших остались без пары. Сильные, молодые волки… а рядом пустота. Инстинкт не спорит с разумом, когда речь идет о продолжении рода. Особенно когда род на грани.

Я молча кивнула, начиная осознавать весь масштаб трагедии. Это была не просто погоня за чужачкой. Это была отчаянная попытка ухватиться за любую возможность, за любой намек на женское начало, которое могло бы дать стае шанс.