Книга Судьба исправлению подлежит. Шаг второй, страница 82 – Сусанна Ткаченко

Его губы нашли мои — тёплые, настойчивые, пьянящие. Первый поцелуй был нежным. Второй — голодным. Третий я уже не считала, потому что мир сузился до его рук на моей талии, до его дыхания на моей коже, до стука двух сердец, слившихся в один рваный ритм.

Я знала, что будет дальше. Память услужливо подсказывала. Но тело не знало — оно вздрагивало от каждого нового прикосновения, каждого поцелуя, каждого сантиметра обнажённой кожи, будто всё впервые. Это и было впервые. Потому что впервые с тем, кого люблю по-настоящему, а не придумала чувство сама.

Карсиан расстёгивал мою одежду так, словно разворачивал что-то бесценное. Ни спешки, ни суеты. Каждое движение — вопрос. Каждая пауза — ожидание ответа. И я отвечала — вздохом, прикосновением, тем, как подавалась ему навстречу, не в силах больше выносить даже тонкую прослойку воздуха между нами.

Когда последний кусочек ткани упал на пол шатра, Карсиан отстранился на мгновение — просто посмотреть. И в его глазах я увидела такое, от чего горло сжалось. Не жадность — восхищение. Не голод — благодарность. Словно он до последней секунды не верил, что это происходит.

— Никого красивее тебя не видел, — сказал хрипло. — Невыносимо тебя хочу.

Я потянула его к себе, потому что слова кончились. Они были не нужны. Всё, что нужно, он говорил руками, губами, всем собой — медленно, горячо, правильно. Так правильно, что я забыла ту другую жизнь, забыла неловкость и разочарование, забыла всё, кроме этого момента.

Тело вспыхнуло от первого интимного прикосновения, от ощущения его кожи на моей, от того, как он прошептал моё имя, прежде чем мы стали одним целым. Было больно — коротко, остро, на один удар сердца. Тело помнило то, чего не помнила память. А потом боль растворилась, уступив место чему-то такому, для чего я не знала слов ни в одной из двух своих жизней. Волна, которая поднималась медленно, раскачивалась, нарастала — и наконец захлестнула с головой, выбив из лёгких воздух.

Карсиан уткнулся лицом мне в шею, дыша тяжело и рвано, и я обхватила его руками, прижала к себе — крепко, до побелевших костяшек — и не собиралась отпускать.

Мы лежали в тишине, переплетённые так, что не разобрать, где заканчивается он и начинаюсь я. Карсиан рисовал кончиками пальцев что-то на моём плече — бессмысленные узоры, ленивые завитки. А я слушала его сердце — ровное, сильное — и думала о том, что вот она, та самая жизнь, ради которой стоило умереть и родиться заново.

— Карсиан?

— Да?

— Спасибо, что ты есть. Что поверил мне и дождался.

Он приподнялся на локте, посмотрел на меня сверху вниз — растрёпанный, с припухшими губами и совершенно шальными глазами — и усмехнулся.

— Ты же понимаешь, что я собираюсь повторить? Через пять минут. Максимум.

Я рассмеялась — счастливо, легко — и притянула его к себе за шею.

— Можно через три.

Я в этот момент мечтала только о том, чтобы мой отец и Тристан не слишком торопились возвращаться.

И мои мечты сбылись! Мы даже поспать успели и вышли из шатра сами — только потому, что проголодались. Проснулась я от того, что Карсиан целовал моё плечо, и первой мыслью было не «где я?», а «пусть это никогда не заканчивается». Но желудок оказался убедительнее романтики — он заявил о себе так громко, что Карсиан рассмеялся мне в шею и признался, что у него та же проблема.