Книга Лотос и роза, страница 198 – Марья Зеленая

— Сильно болит? — спросила она.

— Терпимо, — ответил он.

Они опять замолчали. Виктория смотрела на окно — серый прямоугольник в каменной стене, мутный, в полосах старой пыли. Свет почти не менялся. День тянулся медленно, как тянется только тот день, который некуда деть.

Она опустила взгляд на свои руки. Кровь под ногтями засохла бурой каемкой, и Виктория долго смотрела на эту каемку, пока не поняла, что снова не чувствует своих рук. Она сжала кулак — ощутила, как ногти врезались в ладонь, — и отпустила.

Тошнота поднялась вновь — сначала где-то под ребрами, потом выше, к горлу. Виктория сглотнула.

Рука сама легла на живот. Виктория этого не сознавала, пока не заметила, как Юньфэй отводит взгляд от ее руки.

Он сидел напряженный, она ощутила это плечом. И молчал, как человек, который собирается заговорить и не знает, как начать.

— Юньфэй… — сказала она.

— Виктория… — одновременно произнес он.

Они оба остановились. Юньфэй чуть наклонил голову — мол, говори.

Она сглотнула еще раз. Как сказать это вслух. «Я в положении»? «У нас будет ребенок»? Слова из чужой жизни, из светских разговоров в Манчестере, где дамы шептались за веерами. Все это не подходило к подвалу, к Ричарду под мешковиной, к перевязанному плечу.

— Я... — начала она и осеклась.

Юньфэй молчал. Не торопил.

— Я не знаю, как сказать… — тихо произнесла Виктория.

Он посмотрел на ее руку — ту, что лежала на животе.

— Я знаю, — промолвил он.

Она вскинула голову.

— Лай Сийинь мне сказала, — продолжил Юньфэй. — Когда допрашивала. Сказала, что ты ждешь ребенка. — Он помолчал. — И что Небесный Царь к тебе не подходил.

Виктория ошарашенно смотрела на него.

— Ты знал?

— Знал.

Она опустила глаза обратно на свою руку. Ей не пришлось ничего говорить. Он знал. Все это время знал, нес это вместе с ней. И от того, что она была не одна, у нее защипало под веками.

— Как долго? — тихо спросил он.

— Чуть больше двух месяцев. — Голос дрогнул. — С храма.

Юньфэй закрыл глаза. Лишь на секунду — но Виктория увидела, как по его лицу пробежала судорога, как сжались на мгновение челюсти. Когда он открыл глаза, в них стояли слезы. Виктория никогда не видела, чтобы он плакал. Даже о Мэйхуа — даже о ней он говорил с сухими глазами.

Он медленно поднес руку к ее животу. Положил. Не сразу — будто сомневался, имеет ли право. Виктория накрыла его руку своей.

— Я боялась, ты так и не узнаешь, — сказала она. — Я думала, тебя нет в живых. И что он — единственное, что у меня осталось.

Юньфэй ничего не сказал. Лишь осторожно, едва касаясь, повел ладонью по ее животу — чуть ниже, чуть выше, — словно хотел запомнить это место на ощупь.

— Дитя… — сказал он наконец. Тихо, не ей — себе.

Потом он замолчал. Просто держал ладонь на ее животе.

В углу падала капля. Виктория прислонилась головой к его плечу — осторожно, чтобы не задеть рану, — и закрыла глаза.

* * *

Когда за окном стемнело, Юньфэй сказал:

— Пора.

Виктория поднялась. По затекшим ногам разбежались мелкие колючие искры, спину пришлось разгибать через боль. Юньфэй тоже встал, морщась, прижимая раненую руку у груди.

Они подошли к мешковине.

Юньфэй нагнулся, потянул — открылся сапог Ричарда, потом штанина, потом мундир, потом лицо. Виктория отвернулась прежде, чем увидела глаза. Глаза она уже видела утром — и больше не хотела.