Книга Герцогиня Эмили, страница 68 – Аурелия Шедоу

— Теперь главное — не кипятить, — сказала я, скорее себе, чем Марфе. — Только довести до самого края. Чтобы пенка поднялась, но не убежала.

Я помнила теорию. Бесчисленные утра в кофейне напротив офиса, когда, уткнувшись в ноутбук, краем глаза следила за руками бариста — как он колдует над туркой, снимает её с огня, ждёт, снова ставит. Тогда мне казалось, что это просто красивая церемония. Теперь я понимала: это была битва. Битва за ту самую, хрупкую грань между горечью и вкусом.

Практика подвела сразу.

Первая пенка поднялась слишком быстро — бурным, нетерпеливым валом, лопнула посередине и тут же убежала чёрной, кипящей лужей на плиту. Запахло горелым, и я в отчаянии стянула кастрюльку с огня.

— Снимать до кипения, — прошептала я, глядя на испорченный кофе. — Эмили, твою ж… Снимать до кипения, а не после.

Марфа молча протянула чистую тряпку. Я вытерла плиту, выплеснула остатки в ведро и начала заново.

Вторая попытка была осторожнее.

Я стояла над кастрюлькой, не дыша, боясь пошевелиться. Смотрела, как на поверхности начинают подниматься первые пузырьки — мелкие, как рыбья икра, прозрачные, едва заметные. Как они толкают вверх тяжёлую, маслянистую пену — сначала робко, потом всё увереннее. Пена росла, темнела, превращалась в плотную золотисто-коричневую шапку.

— Сейчас… — выдохнула я и резко сняла кастрюльку.

Пена осела. Я подождала несколько секунд — показавшихся вечностью — и снова поставила на огонь. Опять пузырьки. Опять рост. Опять сняла.

Три раза.

На третий раз пенка поднялась высокой, ровной шапкой, лопнула ровно посередине — и в этот провал хлынула чёрная, густая, живая глубина. Кофе был готов.

Я разлила его через ситечко в две кружки — простые, глиняные, с тёмно-зелёной глазурью. Тонкая струйка наполняла их медленно, и над каждой поднимался густой, плотный пар, пахнущий домом.

Руки дрожали. Я обхватила кружку ладонями, чувствуя, как тепло перетекает из обожжённой глины в пальцы, из пальцев — в запястья, выше, в грудь. Поднесла к губам. Закрыла глаза.

Первый глоток обжёг.

Горечь — знакомая, честная, беспощадная — ударила по языку, по нёбу, по горлу. Она была такой острой, такой живой, что на глаза навернулись слёзы. Но вслед за горечью пришла глубина. Плотная, маслянистая, с лёгкой кислинкой и отголосками ореха. Она текла не только в горло, но куда-то глубже, в те самые уголки души, что выстыли за эти восемь дней, выстудились ледяной водой, выветрились пустыми дорогами.

Это ловушка, — подумала я отчётливо, ясно, почти спокойно. — Каждый глоток будет возвращать в прошлое. Делать настоящее ещё более чужим. Но отказаться — значит признать, что прошлого больше нет. А я ещё не готова.

Я открыла глаза и протянула вторую кружку Марфе.

— Попробуй.

Она взяла кружку обеими руками — осторожно, будто это была не глина, а тончайший фарфор. Понюхала, поморщилась. Сделала маленький, пробный глоток. Её лицо сморщилось, как от лимона, но она не отставила кружку. Сделала ещё глоток. Ещё.

— Горький-то какой… — выдохнула она. — Аж скулы сводит. А после — будто маслом по сковородке: гладко идёт. И в голове… проясняется, что ли.

Она замолчала, прислушиваясь к себе. Потом добавила тихо, почти благоговейно:

— У меня бабка, царствие ей небесное, такую настойку на семи травах делала — от всех болезней разом. Я маленькая была, она меня ею поила, когда лихорадка привязывалась. Горькая была, сил нет, а помогало. Но это… — Она снова поднесла кружку к губам. — Это другое. Это будто не лечишься, а просыпаешься.