Книга Поцелуй обреченной королевы, страница 32 – Алиса Вишня

Однажды, вернувшись с прогулки, Марианна, уже не в силах сдерживаться, разрыдалась у нее на груди.

— За что? За что они так? — всхлипывала она — Мы же никому не делаем зла!

Мегана гладила ее по волосам, глядя в стену пустым, холодным взглядом той королевы, что когда-то приказывала отрезать языки клеветникам. Желание защитить, отомстить, стереть эти надменные улыбки с лиц Анетты и ее клики, было почти физическим. Она едва сдерживалась.

— Они боятся! — прошептала она — Боятся, потому что Изабелла к нам благоволит. Игнорируй их. Они того не стоят.

Но игнорировать не получалось. Каждый день приносил новую мелкую пакость. И с каждым днем маска покорной, глуповатой провинциалки на лице Меганы трескалась все сильнее. Под ней проглядывало иное — усталая, измученная, но не сломленная сила. Сила, которую Анетта, наблюдающая за всем своими ледяными глазами, уже начала замечать. И которая, видимо, начинала ее беспокоить. Потому что глупая девчонка, какой Мегана казалась, давно бы сломалась или нажаловалась. А эта Файрис молчала. И в ее молчании была какая-то опасность.

Однажды Мегана услышала разговор госпожи Клариссы и Анетты.

— Не волнуйся! Эта неуклюжая Мегана Файрис ничего из себя не представляет! — говорила главная придворная дама — Я бы никогда не взяла ее во дворец, если бы не повеление принца Клауда. Я не могла ослушаться.

— Она нравится Отшельнику? — удивилась Анетта.

— Не думаю. Клауд любит... эм... общаться с умными, роскошными женщинами. Скорее, он ее пожалел, и дал шанс. У Его Величества доброе сердце, а старшую барышню Файрис дома угнетали. Так что, тебе не о чем волноваться!

Клауд? Пожалел?

Эта новость пронзила сердце острее, чем кинжал "доброго" Отшельника. И наполнила ее душу пронзительной обидой.

Но поразмыслив, Мегана поняла, что Кларисса ошибается. Не доброта руководила Клаудом,— это чувство ему несвойственно — а желание поиздеваться, посмеяться над глупой провинциалкой, попавшей во дворец.

И что хуже, жалость или насмешка, Мегана не смогла решить.

За все это время они ни разу не виделись, но Клауд уже напоминал о себе.

Однажды, через неделю после их приезда, когда Мегана возвращалась с урока музыки, ее остановила одна из служанок, присматривающих за их крылом.

— Барышня Файрис, вам посылка!

Девочка протянула ей небольшой, изящно упакованный сверток из плотной, кремовой бумаги, перевязанный темно-синей лентой. Ни имени, ни герба.

Сердце Меганы замерло. Она взяла сверток, словно это была змея, и заперлась у себя в комнате.

Развязав ленту дрожащими пальцами, она развернула бумагу. Внутри, аккуратно сложенная, лежала ее льняная сорочка. Та самая. Та, что она сняла в пещере. Она была выстирана, выглажена, и от нее пахло тонким, едва уловимым ароматом роз.

Это было напоминание. Свидетельство. Предупреждение.

Он напоминал ей, что она была с ним в той пещере. Что она видела его раненым, бредящим, слабым. И слышала то, что не должна.

Мегана уронила сорочку на пол, будто обжегшись. Страх вернулся, свежий и острый, как лезвие.

Он не забыл. Он не простил. Он просто ждал. Выздоравливал. И, возможно, строил планы, как избавиться от неудобной свидетельницы тихим и элегантным образом.

Она подняла сорочку, скомкала ее и сунула на самое дно своего сундука, под все платья. Спрятала.