Книга Фрейлина поневоле, страница 20 – Алексей Фирсов

Глава 8. Яд в оранжерее и правила выживания

Когда смолкли последние аккорды полонеза, я чувствовала себя так, словно пробежала марафон. И дело было вовсе не в тяжести изумрудного шелка или безжалостной хватке корсета. Дело было в мужчине, чьи пальцы только что отпустили мою талию, оставив после себя фантомные ожоги.

Граф Куракин учтиво поклонился, поцеловал мою руку в перчатке — едва коснувшись губами, но так, что у меня перехватило дыхание, — и растворился в толпе, увлеченный каким-то министром. А я осталась стоять посреди сверкающего зала, чувствуя, как по венам пульсирует чистый адреналин.

— Аннет! — ко мне тут же пробилась Амалия, обмахиваясь веером с такой скоростью, что рисковала взлететь. Ее щеки пылали. — Весь зал только на вас и смотрел! Государыня изволила улыбнуться, когда вы проходили мимо ее кресла! А граф… Ах, Аннет, если бы взглядом можно было раздевать, ты бы уже стояла здесь в чем мать родила!

Я нервно рассмеялась, прикрыв лицо черным бархатным веером. Амалия даже не представляла, насколько была близка к истине.

— Мне нужен воздух, душа моя, — прошептала я, чувствуя, как от духоты, запаха пудры и плавящегося воска тысяч свечей начинает кружиться голова. — Я пойду в оранжерею. Побудь здесь, не нужно меня сопровождать.

Выскользнув из Тронного зала, я с наслаждением погрузилась в относительную прохладу и полумрак боковых галерей. Звуки бала остались позади, превратившись в приглушенный гул. Мои шаги по наборному паркету казались неестественно громкими.

Оранжерея Зимнего дворца оказалась настоящим тропическим раем, спрятанным посреди суровой петербургской зимы. За высокими, заиндевевшими окнами завывала метель, а здесь пахло влажной землей, цветущим жасмином и цитрусовыми. Огромные кадки с пальмами, лимонными и апельсиновыми деревьями создавали причудливые тени от немногочисленных светильников. Воздух был теплым и влажным, он приятно остужал разгоряченное лицо.

Я прошла вглубь аллеи, провела пальцами по глянцевому листку лимонного дерева и закрыла глаза, пытаясь успокоить сердцебиение. Александр Куракин был опасен. Он был умен, проницателен и, что самое страшное, он вызывал во мне физическую тягу, которой я, независимая девушка из двадцать первого века, совершенно не умела противостоять.

Но мои размышления прервал звук, донесшийся из-за массивных зарослей фикусов в другом конце оранжереи. Голоса. Тихие, напряженные, переполненные ядом.

Я инстинктивно замерла, вжавшись в тень, и прислушалась.

— Вы видели, как она на меня посмотрела?! — это был женский шепот, срывающийся на истеричное шипение. Я сразу узнала эти интонации. Княжна Софья Ушакова. — Выскочка! Бесприданница! Она смеет насмехаться надо мной, над будущей графиней Разумовской! А это платье? Да она выглядит как девка из портового трактира, нацепившая шелка своей госпожи!

— Тише, княжна, умоляю вас, стены имеют уши, — раздался в ответ угодливый, чуть гнусавый мужской голос. Звякнули шпоры. Военный.

— Пусть слушают, поручик! — фыркнула Софья, но голос все же понизила. — Александр Куракин не сводил с нее глаз. Сам Куракин! Он танцевал с ней, игнорируя всех остальных! Я не позволю этой воскресшей покойнице встать у меня на пути. Она слишком много на себя берет. Ее амнезия — наглая ложь, я уверена в этом.