Книга Фрейлина поневоле, страница 17 – Алексей Фирсов

— Пусть старается, — я равнодушно пожала плечами, хотя в уме сделала еще одну зарубку. Антагонистка определена. Выскочка Софья, мечтающая о власти. Что ж, посмотрим, чье платье на балу произведет больший фурор — неаполитанский ширпотреб 18 века или вкус московского дизайнера, адаптированный под местные реалии.

Мы проболтали еще около часа. Амалия вывалила на меня тонну информации: кто с кем спит, кто кому должен в карты, какие ткани сейчас в моде и почему французский посол хромает на левую ногу.

Я слушала внимательно, запоминая, анализируя, составляя в голове сложную схему взаимоотношений этого блестящего, но насквозь прогнившего общества. Информация — это власть. И теперь у меня в руках были козыри.

Когда Амалия, сославшись на необходимость переодеться к ужину, упорхнула из моей комнаты, оставив после себя шлейф цветочных духов, я подошла к окну.

На Петербург опускались ранние зимние сумерки. Дворец зажигал огни, превращаясь в огромный сверкающий бриллиант на берегу замерзшей Невы.

Я прижалась лбом к холодному стеклу. Значит, Александр и Борис Куракины. Одинокие, властные, опасные фавориты нелюбимого наследника. И один из них почему-то решил, что именно он будет вести меня по этому минному полю дворцовых интриг.

«Ты сам напросился, Ледяной граф», — подумала я, и на моих губах заиграла дерзкая, предвкушающая улыбка.

Если он хочет играть в кошки-мышки, я с удовольствием приму вызов. Но в моем мире мышки давно научились загонять котов в ловушки. Бал через три дня станет моим первым настоящим выходом на эту сцену. И я клянусь, что сделаю все, чтобы граф Куракин забыл, как дышать, когда увидит меня.

Глава 7. Изумрудный триумф и танец на лезвии

Три дня до императорского бала пролетели в суете, которая свела бы с ума любую современную невесту перед свадьбой, но для двора восемнадцатого века была рутиной. Я же использовала это время, чтобы подготовить свое главное оружие — платье.

Когда Прасковья впервые извлекла из недр гардеробной тяжелый отрез великолепного изумрудного шелка, заказанный еще прежней Анной, я поняла: это оно. Но фасон, который предлагала придворная портниха, привел меня, как дизайнера с натренированным вкусом, в тихий ужас. Миллион рюшей, банты величиной с капустный кочан и кружева, за которыми совершенно терялась фигура.

— Отрезать, — безжалостно скомандовала я, вооружившись ножницами. Портниха схватилась за сердце, а Дарья заголосила, но я была непреклонна.

В моем родном двадцать первом веке балом правила элегантность и чистота линий. Я велела убрать всю лишнюю мишуру. Оставила лишь глубокое, чувственное декольте, жесткий корсет, подчеркивающий талию до невозможных девятнадцати дюймов, и широкую, гладкую юбку на фижмах, которая струилась, как жидкий изумруд. На темном, насыщенном фоне ткани моя выбеленная кожа казалась фарфоровой, а фиалковые глаза приобрели колдовской, почти ведьминский оттенок. Никаких громоздких башен на голове — только гладко зачесанные наверх припудренные волосы, украшенные нитью бриллиантов, и пара тяжелых локонов, небрежно спадающих на длинную шею.

Минимализм. Дерзкий, вызывающий, кричащий об уверенности в себе.

Когда я шагнула в сверкающий тысячами свечей Большой тронный зал Зимнего дворца, разговоры у дверей на секунду стихли.