Книга Фрейлина поневоле, страница 31 – Алексей Фирсов

Она сделала паузу, словно давая мне возможность оправдаться. Но я молчала. Я знала, что любое мое слово может быть использовано против меня.

Екатерина Алексеевна взяла со стола золотую табакерку и принялась вертеть ее в пальцах.

— Граф Александр Куракин — не для тебя. Ты поняла меня?

— Я поняла вас, Ваше Императорское Величество, — я снова присела в реверансе, стараясь, чтобы голос звучал покорно.

— Можешь идти.

Глава 11. Дары Кощея и золотые цепи

Путь от Тронного зала до моих покоев казался бесконечным. Я не помнила, как миновала анфилады, как кивала в ответ на фальшивые, сочувственно-завистливые улыбки фрейлин и ехидные шепотки за спиной. Мой мозг, привыкший в прошлой жизни просчитывать сложные проекты и выходить из кризисных ситуаций, сейчас буксовал, отчаянно пытаясь найти выход из ловушки, в которую меня загнала Государыня.

Брак с семидесятилетним старцем. Это был не просто политический ход или забота о сироте. Это была изощренная, демонстративная порка. Екатерина Великая показывала всему двору — и, в первую очередь, графу Александру Куракину, — кто здесь настоящая власть. Я была лишь пешкой, которую смахнули с доски, чтобы преподать урок Ледяному графу.

Я толкнула тяжелые дубовые двери своих покоев, мечтая лишь об одном: сорвать с себя этот удушающий персиковый шелк, расшнуровать проклятый корсет, упасть на кровать и завыть от бессилия. Но моим планам не суждено было сбыться.

Едва переступив порог малой гостиной, я замерла. В комнате царило напряженное, неестественное молчание. Мои горничные, Прасковья и Дарья, жались в дальнем углу, бледные как полотно, не смея даже поднять глаз.

А в центре комнаты, по-хозяйски расположившись в моем любимом кресле у камина, сидел он.

Князь Семен Петрович Голицын. Мой новоиспеченный жених.

Вблизи он выглядел еще более пугающе, чем издали в Тронном зале. Иссушенное временем лицо, покрытое глубокими рытвинами морщин и густым слоем белил, напоминало посмертную маску. Седой, обильно напудренный парик слегка покосился, открывая старческую пигментацию на висках. Его узловатые, покрытые синими венами пальцы, унизанные тяжелыми перстнями, покоились на золотом набалдашнике трости. От него исходил тяжелый, затхлый запах камфоры, смешанный с мускусом и сладковатым ароматом увядания.

Позади кресла, вытянувшись по струнке, застыли четверо рослых лакеев в богатых изумрудных ливреях с золотым шитьем — гербовых цветах Голицыных. В руках они держали массивные бархатные коробки и сундуки.

— А вот и моя прекрасная невеста, — проскрипел князь, попытавшись приподняться при моем появлении. Это движение далось ему с трудом, и он снова тяжело осел на подушки, удовлетворенно кивнув. — Простите старику эту вольность, Анна Александровна. Подагра мучает немилосердно. Но я не мог дожидаться завтрашнего дня, чтобы выразить вам свое… восхищение.

Его голос был скрипучим, как несмазанная дверная петля, слова сочились приторным, фальшивым елеем. Я медленно закрыла за собой дверь и, опираясь на свою трость, прошла в центр комнаты. Спину я держала так прямо, словно проглотила стальной арматурный прут.

— Князь, — я присела в безупречно холодном реверансе. — Ваш визит — большая честь. Но, признаться, я утомлена после аудиенции и не ждала гостей.