Книга Фрейлина поневоле, страница 32 – Алексей Фирсов

— Гостей? — Голицын издал сухой, лающий смешок. — О, моя дорогая, я больше не гость. Я ваш будущий супруг. Ваша опора. Ваша каменная стена. Матушка-Императрица сделала мне поистине бесценный подарок, отдав вас мне на попечение. Вы так хрупки после своей лихорадки. Вы нуждаетесь в заботе, в тишине и… в роскоши, достойной вашей красоты.

Он сделал небрежный, почти неуловимый жест узловатым пальцем, и лакеи шагнули вперед, как по команде.

Первый лакей открыл широкий плоский короб, обитый изнутри алым шелком. Внутри покоилась шуба. Нет, это была не просто шуба. Это было произведение искусства, целое состояние, воплощенное в мехе. Темный, густой, невероятно блестящий баргузинский соболь. Мех струился и переливался в свете камина, маня к себе, обещая невероятное тепло. В моем времени за такую вещь можно было бы купить элитную квартиру в центре Москвы.

— Зимы в Петербурге суровы, Аннушка, — проскрипел князь. — А моя жена не должна знать холода. Я велел отобрать лучшие шкурки.

Второй лакей шагнул вперед и с щелчком распахнул квадратную бархатную шкатулку. На черной атласной подушечке лежало колье. Оно было настолько массивным и ослепительным, что я невольно зажмурилась. Огромные, чистейшей воды сапфиры размером с перепелиное яйцо, оправленные в платину и окруженные россыпью бриллиантов. Камни были такого глубокого, гипнотического синего цвета, что казались вырезанными из самого сердца ночного океана. К колье прилагались не менее тяжелые серьги и браслет.

Третий лакей открыл ларец из красного дерева, доверху наполненный длинными нитями отборного, идеально круглого морского жемчуга, отливающего нежным, сливочным светом. Четвертый держал поднос с золотыми гребнями, усыпанными рубинами и изумрудами.

Богатство, разложенное передо мной, подавляло. Это была не просто щедрость влюбленного кавалера. Это была демонстрация абсолютной, подавляющей финансовой мощи. Он покупал меня. Оценивал, как породистую лошадь, и тут же выкладывал плату, чтобы ни у кого не осталось сомнений в том, кому принадлежит этот живой товар.

— Вы ослепительны, князь, — тихо произнесла я, заставив себя перевести взгляд с сапфиров на лицо Голицына. — Эти дары поистине царские. Я не уверена, что заслуживаю подобной щедрости.

Я попыталась улыбнуться, изобразив кроткую благодарность, но когда я посмотрела в его глаза, моя улыбка застыла на губах.

Слова старика были полны патоки, губы кривились в подобии ласковой улыбки, но его глаза… Водянистые, блеклые, окруженные красными прожилками, они были абсолютно мертвыми. В них не было ни старческого сластолюбия, ни восхищения моей молодостью, ни даже простого человеческого тепла. Это были глаза опытного, безжалостного ростовщика, который смотрит на удачное приобретение. Они были холоднее невского льда.

В этот момент я поняла, что все истории о его трех покойных женах, скорее всего, не были преувеличением. Этот человек был монстром. Тихим, вежливым, усыпанным бриллиантами монстром, который задушит меня в этих самых соболях и даже не моргнет.

— Вы заслуживаете всего самого лучшего, Анна, — Голицын чуть наклонился вперед, опираясь обеими руками на трость. — Я человек старых правил. Я требую от своих людей, от своих управляющих, и особенно от своей семьи абсолютного порядка и… подчинения. Мои прежние супруги, упокой Господь их души, были весьма благочестивыми и кроткими женщинами. Они знали, что покорная жена живет в золоте, а строптивая… строптивая узнает, что гнев супруга может быть весьма суров.