Книга Фрейлина поневоле, страница 35 – Алексей Фирсов

— Это еще не все, — Амалия подалась вперед, ее дыхание было частым и горячим. — Ты же знаешь, сейчас в моде домашние театры. У Голицына в Москве тоже есть театр, огромный, изысканный. Но знаешь, какие представления дают его крепостные актеры? Он заставил их разучивать трагедии греческих авторов — Софокла, Еврипида. И они играют… голышом, Аннет! Абсолютно нагими перед его пьяными гостями-самодурами! Тех девушек и юношей, кто от стыда отказывается выходить на сцену без платья, наутро запарывают на конюшне до костей. Он считает себя античным богом, которому дозволено все!

— Неужели никто не пожаловался Императрице? — процедила я сквозь зубы, чувствуя, как страх внутри меня начинает переплавляться в холодную, злую ярость. — Она же позиционирует себя как просвещенная государыня, переписывается с Вольтером!

— Пожаловался? — Амалия горько и страшно усмехнулась. — Кто? Крепостные? Для закона их не существует. А дворяне… Голицын ссужает деньгами половину Сената. Он знает столько грязных тайн о каждом министре, что его никто не смеет тронуть. Но самое страшное, Аннет… самое страшное — это то, что случилось с его женами.

Строганова судорожно схватила меня за плечи. Ее ногти больно впились в мою кожу сквозь ткань персикового платья.

— Его первая жена, графиня Воротынская,— Амалия заговорила так тихо, что я едва разбирала слова. — Была красавицей. Не чета Софье, истинная роза. Спустя год после свадьбы Голицын заподозрил ее в измене. Ему показалось, что она слишком ласково улыбнулась молодому корнету на приеме. Знаешь, что он сделал? Он не стал подавать на развод. Он велел связать ее, раздеть дотла, запер в конюшне и лично… слышишь, лично засек кнутом до смерти. Ее хоронили в закрытом гробу, официально объявив, что графиню скосила апоплексический удар. Но слуги проболтались.

Мне показалось, что воздух в комнате стал ледяным. Перед глазами встало сморщенное, напудренное лицо Голицына и его водянистые, абсолютно мертвые глаза. «Мои прежние супруги были весьма покорными женщинами…» — вспомнила я его скрипучий голос. Боже.

— А вторая?— хрипло спросила я. — Ты говорила, их было три.

— Вторую, княжну Шелехову, он взял совсем молодой, ей едва исполнилось шестнадцать, — слеза наконец скатилась по бледной щеке Амалии, оставляя грязный след на румянах. — Она прожила в его адском доме полгода. Не выдержала. Попыталась бежать среди ночи, переодевшись в платье лакея. Но его псари настигли ее у заставы. Голицын не стал ее бить. Он поступил хуже. Он велел спустить ее в самый глубокий, сырой подвал своего московского дома. Там нет окон, только крысы и ледяная вода на полу. Он запер железную дверь и… умучил ее голодом, Аннет. Она кричала три дня, умоляя о куске хлеба, пока весь дом притворялся, что ничего не слышит. Когда дверь открыли, от нее остались только кожа да кости. Третью жену он привез из глухой провинции, она прожила два года и просто тихо угасла, сошла с ума от страха и круглосуточного созерцания его бесчинств.

Амалия разрыдалась, уткнувшись мне в плечо. Ее тело содрогалось от рыданий. Она искренне любила прежнюю Анну и сейчас оплакивала меня, понимая, что против воли Екатерины Второй пойти невозможно. Если Императрица сказала «иди под венец», значит, карета уже запряжена.