Книга Фрейлина поневоле, страница 73 – Алексей Фирсов

Глава 29. Шатер Императрицы и канцлер в очках

Шум охотничьего лагеря оглушил меня сразу же, как только я выехала из-под сени деревьев на залитую солнцем опушку. Слуги, егеря в золотых позументах, лай гончих, дым костров — всё это слилось в пеструю, суетливую карусель. Едва моя гнедая кобыла остановилась, ко мне тут же подскочил конюх, помогая спешиться, а Прасковья, заламывая руки, бросилась ко мне с причитаниями.

— Барышня! Ваше Сиятельство! Уж мы-то думали, волки вас задрали, или в болото лошадь занесла! Государыня гневаться изволили!

Я отмахнулась от горничной, поправляя сбившуюся треуголку и отряхивая амазон от налипших еловых иголок. Память о тяжелой, горячей руке Митрофана на моем колене всё еще будоражила кровь, но сейчас мне нужно было надеть маску безупречной, покорной фрейлины.

Двое гвардейцев у входа в императорский шатер почтительно расступились, пропуская меня внутрь.

После яркого осеннего солнца в шатре царил приятный, прохладный полумрак. Но назвать это сооружение «шатром» было бы преуменьшением. Это был настоящий переносной дворец. На земле лежали толстые персидские ковры, скрадывающие шаги, у стен стояли изящные походные секретеры красного дерева, а в центре на шелковых подушках восседала Екатерина Великая.

Она уже сменила амазон на более удобное, но не менее роскошное платье для отдыха. Увидев меня, Императрица отложила в сторону фарфоровую чашку с бульоном. В ее глазах промелькнуло искреннее облегчение, которое, впрочем, тут же сменилось монаршей строгостью.

Я опустилась в глубокий реверанс.

— Ваше Императорское Величество, прошу простить мою оплошность. Моя лошадь испугалась и понесла в чащу...

— Встань, Аннушка, — Государыня жестом велела мне подняться. Голос ее звучал мягко, но с той непререкаемой сталью, которую она умела включать в любой момент. — Я рада, что ты нашлась целой и невредимой. Но впредь будь благоразумнее. Опасно отдаляться и быть одной в лесу! Не заставляй меня волноваться, милая. Здесь не дворцовый парк, а дикие дебри.

— Я усвоила урок, Матушка, — смиренно опустила я глаза.

И только выпрямившись, я заметила, что мы в шатре не одни.

В глубоком кресле, чуть в стороне от Императрицы, сидел мужчина. Он совершенно не вписывался в атмосферу шумной, удалой охоты. На нем не было зеленого егерского кафтана или высоких ботфортов со шпорами. Он был одет в строгий, безукоризненный темно-коричневый камзол, застегнутый на все пуговицы.

Это был весьма упитанный, круглолицый вельможа в летах. На его носу покоились небольшие очки в тонкой золотой оправе, из-за которых на меня смотрели умные, невероятно цепкие и усталые глаза. На его коленях лежала пухлая кожаная папка, доверху набитая бумагами с сургучными печатями.

Мой мозг, натренированный на запоминание всех ключевых фигур этого века, мгновенно выдал досье.

Граф Никита Иванович Панин.

Главный дипломат Империи. Глава Иностранной коллегии. Человек, который держит в своих пухлых руках нити всех европейских заговоров и союзов. Но для меня сейчас было важно совершенно другое.

Панин был бывшим воспитателем цесаревича Павла Петровича. И самое главное — он был родным дядей братьев Куракиных.

Мое сердце пропустило удар, а затем пустилось вскачь. Передо мной сидел человек, который мог одним росчерком пера изменить судьбу Александра в Париже.