Книга Фрейлина поневоле, страница 71 – Алексей Фирсов

— Тише, девочка, тише... — зашептала я, гладя дрожащую шею кобылы.

Шорох приближался. В просвете между пожелтевшими кустами лещины мелькнула огромная темная тень. Сердце в груди забилось с такой скоростью, что мне стало больно дышать. Охотничьего кинжала у меня не было — я же фрейлина, мне полагалось лишь красиво улыбаться.

Я замерла в своем неудобном седле, парализованная ужасом, не в силах ни бежать, ни кричать, глядя, как ветки кустарника медленно раздвигаются, выпуская наружу хозяина этого зеленого лабиринта.

Глава 28. Хранитель чащи и случайная искра

Ветки орешника с треском раздвинулись, но вместо оскаленной волчьей морды или медвежьей туши из зеленых зарослей выступила человеческая фигура.

Я судорожно выдохнула, чувствуя, как холодный пот струится по спине под плотным сукном амазона.

Передо мной стоял мужчина. Он был поистине огромного, медвежьего роста, с широченным разворотом плеч, которые едва помещались в форменный зеленый кафтан императорского егеря. Густая, окладистая борода с легкой проседью скрывала половину лица, но из-под кустистых бровей на меня смотрели на удивление светлые, смеющиеся глаза. За спиной у него висело тяжелое охотничье ружье, а на широком кожаном поясе тускло блестел длинный нож.

— Заблудились, Ваше Сиятельство? — голос у него оказался густым, рокочущим, как шум ветра в кронах вековых сосен.

В нем не было ни капли того подобострастного, забитого блеяния, которое я привыкла слышать от дворцовой челяди. Он смотрел на меня спокойно, с легким, почти отеческим прищуром, словно я была не блестящей фрейлиной Екатерины Великой, а заблудившейся в лесу девчонкой.

— Я… я отстала от свиты, — стараясь вернуть голосу прежнюю властность, произнесла я, хотя пальцы всё еще нервно комкали поводья. — Моя лошадь понесла не туда.

— Оно и немудрено, — егерь подошел ближе, и кобыла, до этого нервно прядавшая ушами, вдруг успокоилась, потянувшись мордой к его огромной, загрубевшей ладони. Он ласково потрепал ее по шее. — Там столько шуму наделали, в рога трубят, собаками травят. Тут не то что лошадь, тут леший со страху в болото утек бы. Позвольте, барышня, я вас выведу. Звать меня Митрофаном.

Он уверенно взял лошадь под уздцы и повел ее сквозь заросли.

Я сидела в своем неудобном дамском седле, цепляясь ногой за луку, и с нарастающим любопытством разглядывала своего спасителя. Митрофан совершенно не вписывался в мои представления о примитивных, неотесанных крестьянах восемнадцатого века. Его речь была плавной, образной, без лишнего раболепия.

Пока мы пробирались сквозь чащу, он начал рассказывать о лесе. И делал это так, словно знакомил меня со своим собственным домом.

— Вы не смотрите, что лес сейчас хмурый, — рокотал Митрофан, раздвигая тяжелые еловые лапы плечом, освобождая нам путь. — Он сейчас к зиме готовится, дышит тяжело. А зверь нынче пуганый пошел. Свита Ее Величества стреляет без разбору, ради потехи.

— А ты, Митрофан? Разве не ради потехи бьешь зверя? — спросила я, забыв о страхе. — Ты же егерь. Это твоя работа.

Он хмыкнул, перешагивая через поваленный ствол.

— Работа — это когда вепря-секача надо завалить, чтобы он крестьянские угодья не портил, или волка отвадить. А вот косуль я не бью. Грех это.

— Почему именно косуль? — удивилась я. От такого огромного, сурового мужика с ножом на поясе меньше всего ожидаешь услышать слова жалости.