Книга Фрейлина поневоле, страница 68 – Алексей Фирсов

Я развернулась и вышла на негнущихся ногах. В ушах стоял белый шум. Париж. Тысячи верст бездорожья, чужая страна, чужой двор. Мой Ледяной граф теперь принадлежал Версалю, а я осталась запертой в золотой клетке Зимнего.

Я не помнила, как добралась до своих покоев. Прасковья, бросив на меня один-единственный взгляд, без слов задвинула засовы на дверях и ушла в соседнюю комнату, оставив меня одну.

Я подошла к туалетному столику и без сил опустилась в кресло. Руки тряслись. Вся моя дерзость, весь мой расчетливый план рухнул. Потёмкин не сможет его вернуть. Посла не отзывают без веских политических причин, а их у Светлейшего нет.

Вдруг мой взгляд зацепился за странную деталь.

Под моей любимой серебряной пудреницей лежал сложенный вдвое лист плотной бумаги. На нем не было ни сургуча, ни адреса. Обычный белый прямоугольник.

Я схватила его. Пальцы нащупали знакомую, жесткую фактуру пергамента.

«Моя Анна.

Когда ты прочтешь это, я буду уже далеко от Петербурга. Я не мог не попрощаться.

Ее Величество сделала свой ход. Предложение стать послом в Париже было не милостью, а ультиматумом. Если бы я отказался, пострадал бы не только я, но и Алексей. Ради жизни брата я вынужден был согласиться на это блестящее изгнание.

Я уезжаю в город огней, но внутри меня — кромешная тьма. Всю дорогу от Зимнего до заставы я думал лишь о том, как ты вырвалась из лап Голицына. Ты выжила, моя хищница, и я горжусь тобой больше, чем кем-либо в этом мире. Ты доказала, что сильнее их всех.

Но моя гордость смешана с отчаянием. Нас разделяют тысячи верст, границы и чужие короли. Екатерина думает, что расстояние выстудит мою кровь. Она не понимает, что огонь, который ты во мне зажгла, невозможно погасить ни временем, ни расстоянием.

Я не прошу тебя хранить мне верность в этом змеином гнезде. Выживай любыми способами. Но знай: я вернусь. Я выверну наизнанку французский двор, я стану самым незаменимым дипломатом Европы, я сделаю так, что Императрица сама призовет меня обратно.

Береги себя. И помни ту ночь, когда мы сожгли все маски.Твой, и только твой,А.»

Письмо выпало из моих ослабевших пальцев.

Тишина спальни навалилась на меня всей своей тяжестью. Я закрыла лицо руками. Слезы, которые я так долго сдерживала перед Императрицей, хлынули неудержимым потоком.

Это были не злые, сухие слезы интриганки. Это были слезы женщины, у которой только что вырвали сердце и увезли за тридевять земель. В голове вспыхивали картинки: его стальные, темнеющие от страсти глаза, его грубые, но такие нежные руки, ломающие мой корсет, его хриплый шепот в темноте.

Я плакала, оплакивая нашу разлуку и ту стену, которая теперь стояла между нами. Вспомнился Николай с его изумрудными глазами и легкой, беззаботной лаской. Он дал мне утешение тела, но не смог коснуться души. Моя душа, изрезанная шрамами двух жизней, навсегда осталась в руках Александра Куракина.

Я сползла с кресла на пол, прижимаясь лбом к холодному дереву туалетного столика. Дождь барабанил по оконным стеклам, словно оплакивая мою потерю вместе со мной.

Но постепенно, по мере того как слезы высыхали, в груди начало зарождаться новое чувство. Уже не отчаяние. Упрямство. То самое бешеное, московское упрямство, которое когда-то помогло мне выжить в аварии и не сломаться в первые дни при дворе.