Книга Фрейлина поневоле, страница 97 – Алексей Фирсов

— Дурак! Стоеросовый дурак! — князь Таврический зашагал ко мне, нависая своей огромной, давящей фигурой. — Он должен был любить ее не как женщину, а как государыню! Понимать, где кончаются ласки и начинается политика. Сам виноват. Поверил в свою исключительность. Скоро вылетит в опалу, вот мое слово!

Слова Светлейшего оказались пророческими. Потёмкин слов на ветер не бросал.

Уже через неделю Петра Завадовского, недавнего «ночного императора», тихо и без лишнего шума удалили от двора. Ему пожаловали богатые земли в Малороссии, крупную сумму денег и… строжайший приказ покинуть Петербург. Екатерина Великая не терпела, когда фавориты утомляли ее своими капризами. На шахматной доске Зимнего дворца освободилось место для новой фигуры, но мне до этого уже не было дела.

Наступила осень. Петергоф, еще недавно кипевший жизнью, постепенно пустел. Двор готовился к переезду обратно в столицу. На меня навалилась глухая, беспросветная тоска.

Джеймс уплыл в Лондон. Британскому кабинету министров потребовались личные доклады своего лучшего дипломата, и лорд Мальмсбери отбыл за новыми инструкциями, оставив меня одну в этом блестящем серпентарии.

Я медленно бродила по пустынным аллеям Нижнего парка. Ветер с Финского залива стал холодным, резким, он срывал пожелтевшую листву с кленов и швырял ее в бурлящие потоки петергофских фонтанов. Золотые статуи Самсона и тритонов, омываемые ледяными струями воды, казались мне теперь замерзшими, одинокими пленниками, как и я сама.

Я была печальна. И, к собственному удивлению и раздражению, поймала себя на мысли, что мне не хватает Джеймса.

Память — странная штука. Я начинала игру с холодным цинизмом шпионки, готовой на всё ради выживания и спасения Александра. Но за эти месяцы я привыкла к англичанину. Мне не хватало его мягкого, бархатного голоса, его тонкого британского юмора, его бесконечной, трепетной нежности и даже той скрытой тоски, которая так роднила его со мной. Джеймс Гаррис сумел стать частью моей жизни, заполнив ту пустоту, которую оставил после себя уехавший в Париж Куракин.

А теперь его не было. Под периной в моих покоях всё так же лежали нечитанные, жгучие письма от Николая Строганова, шведская осень удерживала его в Стокгольме. Александр безмолвствовал в Версале, превратившись в загадочного Бриллиантового князя.

Я остановилась у балюстрады, глядя на свинцовые, штормящие волны залива, и зябко потянула на плечи меховой салоп.

Внутри росло глухое, липкое одиночество. Дворцовая жизнь требовала от фрейлины постоянного присутствия, флирта, интриг. Но мысль о том, чтобы снова надевать маску, завлекать кого-то, выведывать тайны, вызывала у меня лишь тошноту.

«И что теперь? — с горькой усмешкой подумала я, Алиса из двадцать первого века, застрявшая в теле русской княжны. — Джеймс вернется нескоро. Николай далеко. Александр молчит. Не заводить же мне еще одного любовника ради дворцового тонуса?»

Эта мысль казалась абсурдной и пугающей. Я запуталась в собственных мужчинах, в своих чувствах и шпионских обязательствах. Я была сыта по горло этой игрой, но остановиться уже не могла. Колеса имперской машины продолжали крутиться, и мне оставалось только ждать, когда весенний ветер или новые приказы Потёмкина снова бросят меня в огонь.