Книга Алинкин цветочек, страница 104 – Юлия Серьга

— Только рыбой-то и кормятся крестьяне наши, — жалостливо сказала Прасковья. — Бедствуют люди.

Домна оглядела мужиков, их улов, потом покачала головой.

— Да смотрю я, — сказала она, не скрывая усмешки, — не шибко-то они бедствуют. Доедают ваши крестьяне, не худые! Кормятся они... Лучше бы поля сажали!

— Дак, нельзя же, — вздохнула Прасковья. — Поля-то ваши, барышня. А вас не было. Вот и рыбачат.

— А рыбу они ловят, — продолжала я, обращаясь к Елисею, — и продают торговцам?

— Так точно, барышня, — кивнул Елисей. — Каждый день на въезде, у ворот, толпятся торговцы.

— Вот уже хорошо! — я усмехнулась. — А скажи мне, Елисей, крестьяне за то, что живут на моей земле, платить мне ничего не должны?

— Ну как же? — он посмотрел на меня с недоумением. — Должны, конечно. Оброк — три дня в неделю или рублями.

Елисей ты можешь пригласить вечером к нам в усадьбу двух старост из деревень. Пообщаться хочу.

Я развернулась и пошла обратно, к усадьбе.

---

Вернувшись, я поднялась наверх, в спальню. Прасковья — за мной.

— Барышня, — спросила она, — что вы наденете завтра? Не в этом же сарафане перед людьми выходить, он вам короток стал.

Я посмотрела на себя в зеркало. Старое платье, в котором я пришла усадьбу, действительно было мало — после источника я будто выросла, расправилась.

— Одежда вашей матушки, — вспомнила Прасковья. — Всё ещё висит в шкафах. Пойдёмте, посмотрим.

Мы прошли в гардеробную — небольшую комнату, где вдоль стен стояли резные дубовые шкафы. Прасковья открыла один, другой, третий. Я ахнула.

— Какая красота...

Платья висели в строгом порядке — от повседневных до парадных. Тёмно-синее шерстяное с серебряной вышивкой, зелёное бархатное с кружевами, нежно-розовое кисейное — на лето. Прасковья помогла мне примерить.

К удивлению, всё подходило. Видимо, матушка моя была той же комплекции — небольшая, худенькая.

— Вот это, — сказала я, останавливаясь у длинного платья из тёмно-вишнёвого кастора. Ворот отделан чёрным бархатом, рукава — узкие, с кружевными манжетами. Сверху накину чёрную шерстяную шаль с длинной бахромой. Обуюсь в кожаные полусапожки на невысоком каблуке — они тоже нашлись в матушкином гардеробе.

Прасковья отошла, оглядела меня.

— Вылитая барыня, — прошептала она. — Точь-в-точь как ваша матушка в молодости.

---

Вечером, когда солнце уже клонилось к закату и длинные тени легли на парк, Прасковья доложила, что пришли старосты.

— Лев Стефанович из Алешкино и Антип Алексеевич из Ерёмкино, — сказала она, поправляя платок.

— Зови, — велела я.

Старосты вошли не сразу. Лев Стефанович — высокий, плотный мужчина лет пятидесяти, с окладистой русой бородой и ясными, спокойными глазами — шагнул первым. Поклонился, положил на стол толстую тетрадь в кожаном переплёте.

— Здравствуйте, барышня, — сказал он густым, приятным голосом. — С возвращением вас на родную землю. Я, Лев Стефанович, староста Алешкино. Вот, принёс ведомости за прошлые годы. Всё как есть — доходы, расходы, кому что должны, кто работе рад, кто ленится.

Антип Алексеевич вошёл следом — невысокий, коренастый, лет тридцати пяти, с насупленными бровями и колючим взглядом. Поклонился молча, сел на краешек стула, сложил руки на груди.

— Антип Алексеевич, — представил его Елисей. — Староста Еремкино.