Книга Алинкин цветочек, страница 29 – Юлия Серьга

— "А что там? — думала я. — Может, там дорога? Может, там асфальт? Может, там машины, которые меня довезут до дома?"

В моей голове эта мысль засела крепко. Ну не может быть, чтобы весь мир был такой — без телефонов, без электричества, без нормальных дорог. Где-то же должен быть город! Где-то же есть нормальная жизнь! Может это село решило жить по старым правилам, как староверы, например.

Я посмотрела на гусей. Они плавали себе спокойно, никуда не собирались убегать. "Если я быстро сбегаю туда и обратно, — подумала я, — они никуда не денутся. А я хоть посмотрю, что там".

И я побежала.

Огородами, задами, крадучись, чтобы никто не заметил. Деревня оказалась большой — дома тянулись один за другим, заборы, огороды, колодцы. Я бежала, проваливаясь в рыхлую землю, цепляясь подолом за бурьян.

— Эй, Акула-дура! — вдруг крикнул кто-то.

Я обернулась. У плетня стоял пастушок, чумазый, в рваной и грязной рубахе. Он ухмылялся во весь щербатый рот.

— Куда бежишь, дура? Вот я мачехе твоей всё расскажу! Будешь знать, как от гусей бегать!

Я замычала в ответ, замахала руками — мол, не твоё дело, и побежала дальше. Сердце колотилось где-то в горле.

Дома стали редеть. Заборы сменились пустырями. Дорога уходила в лес. Грязная, разбитая, с глубокими колеями от телег. Никакого асфальта. Никаких машин. Только лес, темный, высокий, и ветер, который шумит в верхушках сосен.

Я стояла тяжело дыша и смотрела на этот лес, и внутри всё опустилось. Нет тут ничего. Ничего нет. Только деревня, грязь и этот проклятый лес.

— Что же делать? — прошептала я беззвучно.

На другую сторону деревни бежать уже не было времени. Гуси без присмотра, мачеха хватится... Я развернулась и побежала обратно, из последних сил.

Но бежала теперь я теперь гораздо медленнее. Ноги стали ватными, в боку кололо, дыхание сбивалось. Видимо, в этом мире Акулина всё-таки чем-то переболела — ручки и ножки как спички, я устаю ещё не начав двигаться.

Я бежала, спотыкаясь, хватая ртом воздух. И вдруг на тропинке передо мной появились мальчишки. Четверо. Самому старшему лет двенадцать, младшему — может, семь. Старший с меня ростом. Все в лохмотьях, чумазые. Рубахи рваные, штаны заплатаны, волосы нечёсаные, торчат в разные стороны как у домовят, и глаза злые.

— О, гляньте, — заорал старший. — Акула-дура бежит! Сама к нам пришла!

Я попыталась обойти их, но они перегородили тропинку.

— Куда, дура? — засмеялся другой. — От гусей своих убежала? А мы твоей мачехе всёёёё расскажем!

Я замычала, замахала руками, показывая, чтобы пропустили. Но они только смеялись.

— Мычать умеешь, а говорить нет? — старший шагнул ко мне. — А ну скажи что-нибудь! Ну! — он вдруг нагнулся, зачерпнул горсть песка и швырнул мне в лицо.

Я попятилась, выставив вперёд руки.

— Не хочешь? — он нагнулся еще раз и подхватив песок вместе с камешками кинул еще раз.

Песок попал в глаза, в рот. Я зажмурилась, закашлялась, замычала от боли и неожиданности. А мальчишки зашлись в хохоте.

— А ну ещё! — крикнул кто-то, и в меня градом полетели мелкие камни.

Один ударил в плечо, другой в спину, третий — в голову. Я закрыла лицо руками, присела, пытаясь защититься. Они кидали и кидали, визжали и улюлюкали.

— Акула-дура! Акула-дура! Немая, как рыба!

Рядом заливисто лаяла собака — тощая, лохматая дворняга, что бегала за мальчишками. Она прыгала вокруг, тявкала, скалила зубы норовя ухватить за рукав.