Книга Алинкин цветочек, страница 36 – Юлия Серьга

У меня снова потекли слёзы, но уже не от горя — от облегчения и благодарности. Я уткнулась Мавре в плечо и заревела в голос.

— Ну будет, будет, — гладила меня по голове Мавра. — Всё хорошо. Жить будем — и не такое переживем.

Я отстранилась, вытерла слёзы и показала Мавре знаками: хочу помочь мачехе, хочу сделать что-то хорошее.

— Помочь? — Мавра задумалась. — Ну, разве, что щец ей горячих отнести. Она ж всю ночь не евши сидела.

Я закивала, вскочила, побежала на кухню. Там сняла с горячей печи горшок со щами, налила в миску, отрезала хлеба, поставила всё на полированный поднос. Мавра одобрительно кивнула.

Я постучалась в горницу. Мачеха удивлённо подняла голову.

— Чего тебе?

Я поставила перед ней поднос, показала на еду, потом на неё, потом сложила руки на груди в жесте благодарности.

Мачеха смотрела на меня долго, потом вдруг уголки её губ дрогнули в намёке на улыбку.

— Ну спасибо, — сказала она просто. — Ты и сама ешь иди. Вон рушник висит, вытрись.

Я кивнула и вышла. На душе было светло и радостно. Впервые за всё время в этом мире я почувствовала, что я не одна. Что есть люди, которым я небезразлична. Пусть даже если они не говорят со мной.

Мавра начала разделывать мясо на заливное, а я же села на низкую деревянную табуреточку у печки и пригревшись снова уснула.

Открыла глаза от того, что надо мной стоит старуха и снова причитает, что девка бестолковая и ленивая. Ещё встать не успела, как устала и уснула. Хоть бы гусей пасти пошла.

Я действительно чувствовала себя так, словно силы покинули меня. Я с неохотой поднялась с табуреточки, и надев на себя всё то тёплое, что лежало аккуратно сложенное за печкой (видимо Мавра постаралась). Шерстяные вязаные носки, тёплые панталоны и штаны. Теплое платье и кофта, и наконец огромный тулуп. Я уже в предвкушении была, что под деревом в таком наряде будет сухо и тепло. Там и высплюсь!

Вышла во двор, прохладный, морозный, буквально сладкий воздух обступил меня, я вдохнула его и даже ощутила некое счастье в груди. В голове немного прояснилось.

Рядом были гуси, и было похоже, что привыкли они ко мне и знают меня, обступили толпой сразу же и повели на выход со двора, и хворостины не надо. Пришли мы на речку, птицы радостно побежали плавать, а я села в тени еще не совсем облетевшего дерева и стала наблюдать. Тишина. Солнце ещё только показалось на горизонте.

Недалеко проходила дорога, которая соединяла въезд в село и ярмарку. По ней торопясь ехала телега груженая товаром, а сзади бежал какой-то деловой мужичок в ярком бордовом сюртуке и кричал — Тимофей Палыч, Тимофей Палыч — я согласен. Я вам рыбу, а вы мне облигации. У меня деревня на балансе, я не могу так дешево продавать вам рыбу, и облигации применить не могу!

Тимофей Павлович огляделся по сторонам, но утренняя улица была пуста, не считая меня застывшей под деревом, и закричал в ответ: — Цены я повышать не стану! В ваших озёрах полно бепризорной рыбы! На тему облигаций подумаю, но не обещаю. Ну если только ради деревни, обменяю на ткань — дерюгу! А будете много говорить, или преследовать меня, как сейчас, пожалуюсь губернатору, что рыбой торгуете!

Мужик в бордовом сюртуке перестал бежать, и весь словно сдулся. Повернул назад, опустив голову дошёл до своей лошади, что остановилась щипать траву, вскочил и хлестнув её от досады, улетел прочь в другую сторону.