Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 125 – Анастасия Энковская

— Раз Алина — невеста Константина, — сказал он, собирая тарелки, — она переедет ко мне. Там дождется его. А потом они с Костей сыграют свадьбу.

Вот тогда внутри меня что-то лопнуло.

Не в голове даже. Глубже. В груди. Там, где жила моя драконья сдержанность, выучка, привычка сначала думать, потом действовать. Что-то темное, яростное и слишком древнее резко поднялось изнутри, будто все это время сидело под кожей, терпело, молчало, слушало, как трое людей спокойно распоряжаются моей жизнью, моей женщиной, моим будущим — а потом вдруг сорвалось с цепи.

Я почувствовал дракона раньше, чем осознал мысль.

Он не просто шевельнулся. Он метался во мне. Бился. Шипел. Рвал изнутри ребра, будто искал выход. В голове вспыхнуло только одно — не словами даже, а чистым огнем:

моя

Я встал так резко, что стул сзади скрипнул по полу.

Эйдан поднял голову. Алина тоже. На ее лице не было страха — только изумление и резкая, настороженная собранность. И это почему-то разозлило еще сильнее. Потому что в эту секунду весь мир вокруг как будто перестал иметь значение: кухня, кофе, яичница, род, Константин, право крови, все их доводы. Осталось только одно мучительное, звериное ощущение, что у меня пытаются отнять то, что уже принадлежит мне по праву внутреннего узнавания, по праву боли, по праву той самой невидимой отметины, которая, как я тогда еще не понимал, давно уже горела во мне.

— Алина принадлежит мне, — услышал я собственный голос.

Нет. Не услышал — почти прорычал.

На секунду кухня замерла. Совсем. Даже воздух.

Эйдан побледнел не от страха — от ярости. Настоящей, старой, человеческой ярости отца. Алина смотрела на меня так, будто перед ней вдруг сорвалась последняя маска и вместо человека она впервые увидела именно дракона. Не титул. Не род. Не красивого мужчину в дорогой одежде. Хищника.

И хуже всего было то, что часть меня в эту секунду действительно хотела быть только им.

Хотела смести со стола чашки. Хотела вцепиться в этот нелепый разговор и разорвать его на клочья. Хотела уничтожить саму мысль о том, что ее можно увезти от меня, отдать другому дому, другому мужчине, другому будущему.

В голове дракон уже не говорил — кричал.

А я стоял посреди кухни, стиснув пальцы до боли, и чувствовал, как теряю рассудок не в красивом литературном смысле, а в самом грязном и страшном: когда разум еще слышит, что происходит, но уже не управляет тем, что поднимается изнутри.

И только какая-то последняя человеческая часть меня все еще понимала, что если я сейчас скажу еще хоть слово, назад дороги уже не будет.

Эйдан застыл с тарелкой в руке всего на одно мгновение. А потом его лицо исказилось так резко, так зло, что я почти физически почувствовал, как в комнате меняется воздух. Не от страха. От ярости, которую старый лекарь обычно держал под таким количеством разума и выдержки, что о ней легко было забыть.

Он медленно поставил тарелку на стол.

Очень аккуратно. Слишком аккуратно для человека, который сейчас готов был, кажется, этой самой тарелкой разбить мне голову.

— Вот оно что, — произнес он сквозь зубы. — Я-то думал, вы просто ослепли от собственного упрямства, милорд. А у вас, оказывается, метка истинности заговорила.

Последние слова он почти выплюнул.

Алина резко перевела взгляд с него на меня. На лице у нее мелькнуло не понимание даже, а отвращение человека, который вдруг услышал еще одну местную драконью прелесть и уже заранее уверен, что ничего хорошего за ней не стоит.