Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 124 – Анастасия Энковская

Потом — как они начали жить вместе. Не сразу, не по красивой книжной схеме, а как нормальные взрослые люди, которым сначала надо было понять, выдержат ли они реальность рядом друг с другом. Как он готовил ей завтраки. Как молчал в нужные моменты. Как умел быть рядом не громко, а точно. Как не пытался ее переделывать. Как с ним она впервые перестала быть удобной версией себя и стала просто собой.

Я не перебивал.

И не потому, что был великодушен. А потому, что слишком многое в этих словах било в меня тише и точнее, чем если бы она специально старалась ранить. Я уже слышал, как она говорит о нем. На прогулке. Во дворе. Но там это были ответы на мои вопросы. А сейчас это была уже целая жизнь. Их жизнь. Прожитая не в мечте, а в деталях — яичнице, танго, кофе, квартире, привычках, молчании, общем дыхании быта.

Эйдан слушал с лицом человека, которому одновременно больно и хорошо. Больно — потому что сын прожил целую жизнь без него. Хорошо — потому что прожил ее любимым.

Когда Алина замолчала, на кухне снова повисла тишина. На этот раз не ледяная. Густая. Человеческая. Слишком живая для меня.

И именно тогда Эйдан перевел взгляд на меня и произнес уже совсем иначе — сухо, собранно, без всякой попытки смягчить удар:

— Это все меняет, милорд.

Я ничего не ответил сразу. Просто смотрел на него.

— Алина не может стать вашей женой, — продолжил он. — Она — невеста Константина. Константин признан родом, признан аристократом, носит имя Валльтерис не по прихоти, а по праву крови. Следовательно, считаться с ним придется, даже если вам это неудобно.

Слова были безупречно точны. Почти юридически. Почти так, будто он заранее подготовил эту формулировку, чтобы однажды бросить ее мне в лицо без дрожи.

Во мне поднялось раздражение. Не вспышкой. Хуже. Медленным, горячим, тягучим подъемом, который всегда был для меня опаснее открытой злости.

— С чего вы оба вообще взяли, — спросил я очень ровно, — что он вернется в этот мир?

Алина посмотрела на меня так, будто перед ней внезапно заговорил человек, не дотягивающий даже до самых скромных ожиданий здравого смысла.

— Что?

— Он жил там годами, — продолжил я, не отрывая от нее взгляда. — Построил жизнь. Нашел вас. Остался. Возможно, его более чем устраивала та свобода, о которой вы сейчас так охотно говорите. Возможно, он не захочет возвращаться сюда. Возможно, он не посчитает нужным рвать свою новую жизнь ради этой старой. Возможно, — я чуть подался вперед, — он вообще выбрал не этот мир.

Я договорил и уже в следующую секунду понял, что сказал не то.

Потому что на лице Алины не мелькнуло ни страха, ни сомнения, ни боли. Только то самое спокойное, почти утомленное изумление, с которым очень умные люди смотрят на человека, только что сказавшего нечто настолько глупое, что даже спорить неудобно.

— Костя скоро придет, — сказала она.

Без нажима. Без красивого пафоса. Без дрожи.

Просто как факт.

И почему-то именно это выбило из меня почву сильнее, чем если бы она расплакалась или начала доказывать. Потому что в такой уверенности не было ни истерики, ни самоутешения. Она говорила так, как люди говорят о восходе солнца: можно злиться, можно отрицать, можно закрыть окна, но оно все равно будет.

Эйдан встал.

Спокойно. Без резких движений. Начал убирать посуду, как будто разговор не о моей будущей жене, не о пропавшем родственнике и не о том, что весь уклад последних месяцев сейчас на глазах разваливается к черту, а о погоде и необходимости освободить стол.