Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 122 – Анастасия Энковская

— В таком случае я, по крайней мере, не строю ложных ожиданий насчет своего появления, — сказал я.

— Вот это, пожалуй, единственное, в чем вы действительно делаете успехи, — отозвалась она и отпила кофе.

Я смотрел на ее руки, обхватившие чашку, на легкую припухлость после сна под глазами, на ту незаметную со стороны усталость, которая осталась в ней после бала, после портрета, после, очевидно, ночного разговора с Эйданом. И вдруг особенно ясно ощутил: утро уже началось без меня. Не просто по времени — по сути. Между ними уже что-то было сказано, уже что-то понято, уже установился новый порядок, к которому я не имел отношения. И от этого мне хотелось не раздражаться, а сесть и потребовать правды немедленно. Но ни раздражение, ни требование сейчас не дали бы мне ничего, кроме захлопнутых дверей.

Алина поставила чашку на стол и посмотрела на меня прямо.

— Если вы пришли говорить о вчерашнем, — сказала она, — то, надеюсь, не будете делать вид, будто ничего не произошло.

— Не буду, — ответил я.

Она, кажется, ожидала чего-то другого. Может быть, уклончивости. Может быть, попытки смягчить разговор. Но я и правда не собирался больше притворяться, что стою на твердой земле. После портрета, после ее лица, после этого утра с яичницей и кофе — слишком многое уже было потеряно для красивой лжи.

Эйдан, не спрашивая, подвинул ко мне стул.

Не любезно. Скорее сухо, по необходимости. Как человек, который понимает, что неприятный разговор все равно состоится, а значит, лучше уж пусть все сидят и не делают вид, будто можно дальше разыгрывать приличный завтрак.

Я сел.

На сковороде еще тихо шипело масло. За окном шевелился сад. На столе пахло яичницей и кофе. И это было почти издевательски неправильно: такой обычный, человеческий, теплый фон для разговора, который уже сейчас обещал переломить слишком многое.

Я посмотрел сначала на Эйдана. Потом на Алину.

Они оба ждали.

Не в том смысле, что заранее приготовили для меня речь и теперь хотели произнести ее красиво, эффектно, с нужными паузами. Нет. Скорее оба уже слишком далеко зашли в ту правду, мимо которой я до этого проходил, и теперь понимали: либо я войду в нее сам, либо останусь снаружи окончательно. А вот этого, кажется, уже не хотел никто из нас.

Эйдан сложил руки на столе. И именно это было первым ударом. Он сидел передо мной как отец. Спокойный, собранный, смертельно уставший от недомолвок отец, у которого забрали сына, а потом зачем-то попытались заставить его быть вежливым к устройству мира.

— Мы все думали, что Константин умер, — сказал он ровно.

Ни предисловия. Ни смягчающих вводных слов. Просто правда, положенная на стол, как нож.

Алина сидела напротив, обеими руками обхватив чашку, и смотрела не на меня — на Эйдана. Так внимательно, так жадно, будто боялась пропустить хоть одно слово. И я вдруг очень ясно понял: да, ночью они говорили. Долго. Возможно, до рассвета. И многое уже сказано без меня.

— После его исчезновения, — продолжил Эйдан, — поиски шли долго. И магические, и обычные. Дом не объявлял траур сразу. Я не хоронил его в себе тоже. Но годы шли. Следов не было. Ни в наших землях, ни за их пределами, ни там, куда обычно уводят беглецов, ни там, куда уводят проклятия. Со временем все привыкли говорить о нем как о пропавшем. Потом — как о человеке, которого, вероятно, уже нет в живых. Это было… удобнее для всех.