Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 120 – Анастасия Энковская

Я стоял в коридоре, уже почти пустом, слушал удаляющиеся шаги Алины и понимал, что больше всего в этой истории меня пугает не ее любовь к другому мужчине. И не ее отказ. И даже не возможность того, что Константин жив.

Меня пугает, что теперь я сам хочу знать правду.

Потому что если она подтвердится, мне придется пересматривать не только свои планы на Алину. Мне придется пересматривать половину того мира, в котором я до сих пор жил так уверенно, будто он не может оказаться глубже и грязнее собственной красивой поверхности.

А я слишком хорошо знал себя, чтобы не понимать: после этого вечера я уже не смогу сделать вид, что ничего не произошло.

Арден

Утром я поехал к ней раньше, чем следовало бы.

Не потому, что не спал. Я спал. Плохо, коротко, с тем прерывистым, неглубоким сном, после которого тело встает, а разум еще какое-то время догоняет его с тяжелой злостью. Но все же спал. Не потому, что ночью успел что-то решить. Ничего я не решил. Скорее наоборот: чем дольше сидел у камина после ее отъезда, тем яснее понимал, что привычных решений у этой истории больше нет. И не потому, что ждал от утра чуда. Чудеса я вообще никогда не относил к числу надежных инструментов.

Я поехал потому, что не мог не поехать.

После вчерашнего лица Алины. После портрета. После слов о Константине. После той почти страшной уверенности, с которой она сказала, что он жив. После молчания Эйдана, слишком красноречивого, чтобы его можно было списать на усталость, возраст или врачебную осторожность. Мне нужно было увидеть их обоих. Не на балу, не в замке, не в пространстве, где все вокруг подчинено моему роду и моим правилам, а в их собственном утреннем порядке. Я уже начинал понимать, что именно в таких простых, незащищенных сценах правда выходит наружу быстрее всего.

Дом встретил меня тишиной. Не сонной, а живой. Той самой домашней тишиной, в которой уже кто-то встал, кто-то растопил плиту, кто-то открыл окно, кто-то прошел по коридору, громко топая. Я вошел без лишнего шума, и, пожалуй, только поэтому увидел то, что увидел.

Из кухни шел запах масла и кофе.

Я замедлил шаг еще прежде, чем осознал, почему именно. Потом услышал смех Алины — тихий, еще не развернувшийся в настоящий смех, а тот его ранний, почти сонный край, который женщина позволяет себе только там, где ей хорошо. Не вежливо. Не светски. По-настоящему.

Я остановился в дверях кухни и не вошел сразу.

Эйдан стоял у плиты спиной ко мне и жарил яичницу. Спокойно, привычно, без малейшей суеты, с той самой точностью в движениях, которая всегда отличала его и в лекарстве, и в еде, и, как выяснилось, в чем угодно, к чему он прикасался руками. Алина сидела за столом в домашнем платье, еще без той собранности, которую надевают на себя женщины, готовясь встречать день и людей. Волосы были заплетены наспех, несколько прядей выбились у висков, лицо после сна оставалось мягче обычного, и именно в этой утренней незащищенности она почему-то ударила по мне сильнее, чем накануне в бальном платье.

— И как я не заметила, — сказала она, смеясь уже чуть свободнее, — что вы готовите яичницу с Костей одинаково?

Эйдан не обернулся. Только чуть качнул сковородой, дождался нужного момента и уже после этого ответил:

— Потому что этому нехитрому искусству нас обоих учила одна и та же женщина. Его мать сначала научила меня, потом — его. Так что если вам нравится результат, благодарить нужно не меня.