Книга Невеста поневоле, или как отказать дракону, страница 118 – Анастасия Энковская

На Константина.

Внутри у меня что-то очень неприятно оборвалось.

Не потому, что я сразу понял все. Хуже. Потому, что понял достаточно. Слишком достаточно. Ее лицо, напряжение в плечах, эта страшная собранность, от которой у нее обычно темнели глаза, — все говорило не о простом сходстве. Не о случайном потрясении. Это было узнавание. Личное. Глубокое. Из тех, которые не сыграешь и не перепутаешь с обычным впечатлением.

Я спросил, почему она сидит здесь одна, и почти сразу понял, насколько глупо это прозвучало. Не потому, что вопрос был лишним. Потому, что ответ уже стоял в комнате и смотрел на нас с холста лицом моего двоюродного брата.

Когда она спросила: «Кто это?» — я не стал тянуть.

Наверное, в другой ситуации стоило бы. Смягчить. Подвести. Сначала выяснить, что именно она увидела, что заподозрила, насколько далека от истины. Но после того выражения на ее лице любая осторожность уже казалась не заботой, а трусостью. Поэтому я сказал правду сразу: Константин Валльтерис. Мой двоюродный брат.

А потом сделал то, что обычно делаю, когда не хочу показывать, что сказанное задевает и меня тоже: спрятался за сухой иронией.

Начал рассказывать о Константине так, как в роду рассказывали о нем давно — с этим привычным раздраженным уважением к человеку, который был слишком умен, слишком упрям и слишком неудобен для любой системы, внутри которой рос. Да, он был сыном Эйдана и женщины из побочной ветви Валльтерисов. Да, воспитывался при доме. Да, с юности считал местные порядки ниже своих нравственных стандартов. Да, имел редкий и крайне утомительный дар — заставлять окружающих чувствовать себя либо глупее, чем им нравилось бы. Я сказал все это почти с усмешкой, почти с издевкой, как будто речь шла о старом семейном анекдоте.

И почти сразу понял, что ошибся.

Потому что Алина слушала меня не как друга, которому открывают историю рода. Она слушала как женщина, которой каждое мое слово только возвращает дорогого человека обратно. Я видел это по тому, как менялось ее лицо. Не на внешнем уровне — там она, наоборот, становилась все спокойнее. Но я видел другое: под этим пугающим спокойствием в ней разгоралось узнавание. Не случайное. Не радостное даже. Почти болезненно нежное.

Когда она подошла к портрету и положила руку на раму, мне почему-то стало трудно дышать.

Не потому, что в этом жесте было что-то романтическое. Он был страшнее романтики. В нем было право. Тихое, безоговорочное право женщины касаться лица мужчины хотя бы через холст так, как никто посторонний не посмеет. И когда она сказала: «В этом весь мой Костя. Слишком добрый», — я впервые за весь вечер почувствовал не раздражение, не ревность, не досаду, а что-то гораздо хуже.

Поражение.

Не окончательное, нет. Но такое, которое входит внутрь не как удар извне, а как медленное осознание: ты все это время спорил не с фантазией, а с чем-то, что сильнее тебя уже по самому устройству.

Я попытался ее остановить, когда она развернулась к двери. Просто потому, что не мог отпустить эту минуту так легко. Не после ее взгляда, не после слов о Константине, не после того, как между моим прошлым и ее любовью вдруг безжалостно сомкнулся один и тот же человек. Но она уже приняла решение. Это я тоже увидел сразу. Походка, голос, то, как она перестала смотреть вокруг и стала смотреть только вперед.