Книга Развод. Он подарил ей кольцо. Я - ему развод, страница 6 – Анастасия Энковская

Я стираю слёзы рукавом пальто.

Машина едет по ночной Москве. Огни расползаются по стеклу длинными мокрыми линиями, хотя дождя нет. Это я плачу. Надо же, организм всё-таки решил участвовать.

У маминого подъезда я расплачиваюсь, выхожу, достаю ключи. Руки теперь трясутся. Все отложенные реакции пришли разом, как счета после праздников.

Мама открывает после второго звонка. В халате, с очками на голове и лицом, на котором за одну секунду проходит путь от «почему так поздно» до «кого убить».

— Вера?

Я пытаюсь сказать: «Можно мы с Машей переночуем у тебя?» Но голос ломается.

Мама открывает дверь шире.

— Заходи.

Я вхожу. В прихожей пахнет маминым кремом для рук, постиранным бельём и детским шампунем. На тумбочке стоят Машины кроссовки. Маленькие, с розовыми шнурками. От этого меня наконец накрывает.

— Мам, — шепчу я. — Он ей кольцо подарил.

Мама очень медленно снимает очки с головы.

— Кому?

— Полине. Своей помощнице.

Мама молчит две секунды. Потом говорит ровно:

— Маша спит. Поэтому я сейчас выражусь тихо.

И выражается.

Очень тихо. Очень страшно. Так, что даже мне на секунду становится легче.

Потом обнимает меня. Крепко. Без вопросов. Без «я же говорила». Хотя говорила. Конечно, говорила. Мама не любила Кирилла с самого начала, просто в последние годы перевела нелюбовь в режим холодной дипломатии.

— Я развожусь, — говорю ей в плечо.

— Правильно.

— У нас Маша.

— Вот именно.

— Он сказал, что я не заберу у него дочь.

Мама отстраняется. В глазах у неё появляется тот самый блеск, от которого в детстве я понимала: сейчас кто-то серьёзно пожалеет.

— Он так сказал?

— Да.

— Хорошо. Завтра будем искать адвоката.

— Мам…

— Что?

— Мне страшно.

Она снова обнимает меня. Уже мягче.

— Конечно страшно. Ты не шкаф передвигаешь. Ты жизнь вытаскиваешь из-под завала.

Я закрываю глаза.

Из комнаты слышится тихий Машин голос:

— Мам?

Я резко отстраняюсь, вытираю лицо.

Маша стоит в дверях в детской в пижаме с котами. Сонная, растрёпанная, тёплая. Моя девочка. Смотрит на меня, потом на бабушку, потом снова на меня.

— Ты плачешь?

Я опускаюсь на корточки, хотя колени подгибаются.

— Немного.

— Папа тебя обидел?

Мама за моей спиной замирает.

Я смотрю на дочь. На её серьёзные глаза. На маленькую складку между бровей — совсем как у меня, когда я пытаюсь не развалиться.

Можно соврать. Сказать: «Нет, зайка, просто устала». Это было бы проще. Удобнее. Взрослее — как сказал бы Кирилл.

Но я слишком много лет жила в доме, где правда всё время откладывали на потом.

— Да, — говорю я тихо. — Обидел.

Маша подходит ближе и обнимает меня за шею.

— Тогда спи со мной.

Я зажмуриваюсь, чтобы не разрыдаться снова.

— Можно?

— Можно, — говорит она. — Только я пинаюсь.

Я смеюсь сквозь слёзы. Первый смех за вечер. Кривой, мокрый, но живой.

Мама кладёт руку мне на плечо.

— Иди. Утром будем думать.

Утром.

Раньше я боялась этого слова. Утром придётся объяснять. Решать. Разговаривать. Искать адвоката. Делить жизнь на «до» и «после». Утром Кирилл начнёт звонить, давить, требовать, напоминать про Машу, квартиру, деньги, годы брака и то, что я «не справлюсь одна».

Но сейчас я иду за дочерью в маленькую комнату, ложусь рядом с ней на узкую кровать, чувствую, как она доверчиво прижимается ко мне спиной, и вдруг понимаю: я уже не одна.