Книга Академия для отчаянной невесты, страница 59 – Полина Миронова

— Уверена? — он язвительно поднял бровь, и в его взгляде читалось скептическое превосходство человека, повидавшего всякое. — А что, по-твоему, она там делала в кромешной тьме? Любовалась видом из окна? Наслаждалась атмосферой? Она что-то искала, Виктория. И я почти на сто процентов уверен, что это «что-то» имеет прямое отношение к тому, что мы с тобой подслушали у ректора. Она — одна из тех, на кого вышел дядя. И теперь она пытается замести следы или найти против него компромат.

Мы спорили всю дорогу до комнаты, эхо разносило наш злобный шепот под сводами коридоров. Грегори сыпал логичными, как ему казалось, подозрениями, а я отбивалась, чувствуя, как внутри закипает знакомая беспомощная злость. Он не понимал! Грегори не видел, как она дрожала. В ее глазах был не расчет, а животный страх.

У двери нашей комнаты Грегори резко замолчал, молча. С преувеличенной почтительностью указал на ручку и, резко развернувшись, ушел, даже не попрощавшись. Я смотрела ему вслед, на его упрямо расправленные плечи, и меня охватило странное, двойственное чувство: досады, злости и... легкого, щемящего сожаления, что мы снова разругались в тот самый момент, когда, казалось, начали становиться если не друзьями, то хотя бы союзниками.

В комнате Лизи лежала на своей кровати, отвернувшись к стене, и была настолько неподвижна, что на мгновение мне показалось, будто она не дышит. Тревога сжала горло.

— Лизи, — сказала я, присаживаясь на край ее кровати и стараясь, чтобы голос звучал твердо, но без упрека. — У нас назрел серьезный разговор. Мы не можем делать вид, что ничего не произошло. Это касается всех нас.

Ответом было гробовое молчание. Она даже не пошевелилась.

— Хорошо, — вздохнула я, чувствуя, как волной накатывает усталость. — Если так, то я тоже отказываюсь что-либо обсуждать или покрывать тебя. Тогда решай свои проблемы в одиночку и не жди, что я буду тебя защищать. Я думала, что мы подруги, но нет, так нет.

Я стала подниматься, и тут Лизи повернулась. Медленно, как будто каждое движение причиняло ей физическую боль. Ее лицо было припухлым и заплаканным, глаза покраснели, а губы подрагивали.

— Моя жизнь кончена, — прошептала она. — Я все испортила. Все.

— Что случилось? — Я осторожно обняв за напряженные плечи. — Что ты нашла? Что там были за бумаги?

— Я... я случайно подслушала его разговор с ректором, — она говорила глухо, уставившись в одну точку на одеяле. — А потом... я нашла ту самую докладную. Ту, о которой он упоминал. И результаты моего... моего магического сканирования... — она снова разрыдалась, но на этот раз беззвучно, лишь судорожно вздрагивая плечами, и уткнулась мокрым лицом мне в плечо. — Я знала, что проклята... я всегда знала, с самого детства... а теперь это... это официально подтвердилось... черным по белому...

Она не сказала больше ничего конкретного, лишь твердила сквозь слезы о каком-то родовом проклятии, о клейме, о том, что ей не жить среди нормальных людей. Все мои попытки выведать подробности разбивались о стену ее отчаяния. В конце концов, я просто сидела рядом, держа ее за руку, пока рыдания не сменились прерывистым, тяжелым сном. Я накрыла ее одеялом, чувствуя тяжесть на душе. Проклятие? Что это могло значить?

Я проснулась и долго не хотела открывать глаза, дожидаясь, пока посветлеет. Как только первые лучи солнца коснулись лица, я села, наблюдая, как они плывут золотыми столбами в неподвижном воздухе. Кровать Лизи была пуста и заправлена с такой не похожей на нее педантичной аккуратностью, что возникало жутковатое ощущение, что ее и не было никогда здесь, а то, что произошло прошлой ночью, было лишь тревожным сном.