Книга Сердце и порох, страница 168 – Э. Б. Голден

— Мистер президент! – сказали они с отцом хором.

Барон пожал руку па. Они оба сияли, словно выиграли битву, а не выжили во взрыве. В перемазанном пеплом костюме Хулей выглядел образцовым заботливым политиком. Сколько же в нем было фальши?

— Рад, что ты в порядке, сынок. – Президент пригвоздил Брегана к полу пронзительным взглядом голубых глаз. – Получилось выследить Таидда?

В щели ширмы появился Жак, явно подслушивая, и Брегану показалось, что он стоит на западном пляже и на него летит первая волна надвигающегося шторма. Если он ошибся насчет взрыва, то рисковал лишиться доверия президента, может быть, даже попасть в тюрьму. Но если он был прав и ничего бы не сделал?

— Таидд ускользнул, – соврал он. – В неразберихе потерял его.

Жак снова исчез из виду.

Президент вздохнул:

— Ничего, скоро поймаем. Пока отдохни, выглядишь как мертвец. Этой стране нужно что-то хорошее для поднятия духа, так давайте подарим им блистательную премьеру.

Бреган оставил президента с отцом. Жак молча прошел за ним из больницы на улицу и половину дороги до театра. Ни один из них так и не заговорил, пока Бреган не нырнул в переулок срезать путь.

— Прости, что не сказал тебе, – выпалил Жак. – Но у меня были подозрения насчет Хулея, а ты был ему так верен. Я вступил в кампанию Дрейфи, чтобы защитить Финнин.

Слова били по нему, словно кулаки.

— Ты ему соврал, – добавил Жак. – Про то, что отпустил Аддима. Почему?

— Потому что сам не знаю, во что верить.

— Это Хулей сам сделал, да? Взрыв?

— Не знаю. Я не могу… – Кожа Брегана казалась такой натянутой, что один неверный вздох грозил разорвать ее по швам и обнажить кости. – Можешь устроить мне встречу с ним? С Дрейфи?

— Он в глубоком подполье, Брег.

— Ну хотя бы передай, что я хочу встретиться.

— Могу попробовать, но не факт, что он захочет.

И будет прав.

— Просто попытайся.

Он вышел из переулка один.

Дойдя до храма, он понял, как отчаянно не хочет сейчас быть среди труппы. Беспокойство, вопросы – все это было бы просто невыносимо. Так что он взобрался на крышу колокольни.

Она уже была там.

Когда Фирин поднялась на ноги, вечернее солнце осветило ее силуэт, подобно картине гвинской святой. Когда она подбежала к нему и зарылась в его грудь, все его острые края размягчились, и он вцепился в нее изо всех своих сил.

— Прости, – выдавила она.

— Тебе не за что извиняться. – Он на все смотрел не так.

Его большой палец замер над фиолетовым синяком на ее виске, подчеркивающим теплый цвет ее глаз и единственную родинку на лице в смазанном макияже. Святые, она была прекрасна. Прекрасна и болезненна. Он был так занят своими скорбью и желанием, что не замечал ее очевидной боли. Не позволял себе обратить внимание. Годами его отец отмахивался от меланхолии ма, оставляя ее на потом, когда пройдет реформа, когда мир станет безопаснее, или сваливая все на дурной характер и эгоизм, лишь бы не чувствовать себя виноватым.

И Бреган делал то же самое, рисуя себе собственные истины касательно Фирин. Было куда проще сделать ее злодейкой, чем признать ее боль и собственную вину в том, что он подвел ее четыре года назад. Что бы с ней ни случилось, она скрывала это от него не из-за недоверия или манипуляций. Она давила это в себе, потому что острые края грозили разорвать ее на части.