Книга Соната Ужа, страница 77 – Ника Ракитина

Витольд поднял знак обручения и осуждающе потряс перед Майкой. Она покачнулась. Нель тоже был белее мела. На долговязую он старался не смотреть.

Витольд, наоборот, развеселился и вздохнул облегченно:

— Думаю, о сегодняшнем инциденте никто не станет болтать? Барон Береш, я прошу вас подписать вольную моей дочери. А вас, Рошаль — составить и заверить документ.

Белокурый красавец глянул на Майку и упрямо сжал губы:

— Нет.

— Нель, будьте благоразумны... — начал Анри.

— Сколько я должен заплатить, чтобы получить эту бумагу? — спросил Витольд.

— Нисколько. Майка останется моей рабыней.

— Вот кто... не в своем уме, — заметил князь. — Ладно, чего ты хочешь за ее свободу?

— Ничего. Майка не продается.

Агле невольно залюбовалась Берешем, с таким достоинством он держался. И понимала, что никакими уговорами его не сломить. Кажется, он выбрал между дружбой и любовью и готов был до конца держаться за последнюю.

Майка встрепенулась, глаза засияли. Она спряталась у Неля за плечом, хватая его за руку. Он руку девицы стряхнул. Она завсхлипывала.

— Интересно, что Юрген скажет на это? — протянул Рошаль, точно давая барону возможность отступить. Тот вскинул белокурую голову:

— Мне не важно, что он скажет. Она моя рабыня и моей останется.

— Она моя дочь!!!

Ар Ауле и Рушенец без замаха хлестнул Неля по щеке. Изготовился для второго удара. Рошаль успел поймать князя за руку. Барон улыбался, кривя рот. Кровь ползла из ноздри. Несколько секунд длилось молчаливое противостояние глаза в глаза.

— К-куда п-присылать с-секундантов? — спросил Нель заикаясь.

— Т-ты… освободишь мою дочь, немедленно!

— Нет. Но я женюсь на ней.

Витольд сжал кулаки, мускулы задвигались на плечах, вспучивая рукава.

— Ты меня плохо слышишь?! Ты ее освободишь!

— Давайте поговорим, когда мятеж закончится, — поджал губы Рошаль. — Деритесь, хоть поубивайте друг друга. Но не сейчас.

И показав Берешу кулак, подтолкнул князя Вакараса к выходу.

1492 год, июнь. Окрестности Ауле и Эркельский тракт

Войско черной железной змеей вытекло из замка на Южный тракт. Повевали над головами хоругви и знамена: для каждого полка, для каждого князя и рыцаря свои, но все больше было в июньском чуть вылинявшем небе белого и лилового. Надрывно пели, устанавливая порядок, рога.

Во внутреннем дворе у крыльца оставались немногие. Князь Юрген, Витольд, Рошаль... и — Агле. На смирном буром коньке, которого теперь уж вовсе могла считать своим. И даже в броне. Не в черненом железе, которое носить не умела, а в сагуме, набитом конским волосом и проклепанном. И в шлеме-мисюрке, пряжка которого чуть резала подбородок. Наручи, поножи — все как следует.

Правда, бронник ворчал, что не успел все толком подогнать, но это он себе больше — Агле чувствовала себя обновленной. И счастливой. И потому вопросы Юргена о Майке лишь слегка царапали, не задевая.

Это она, Агле, простая ведьма из Катина Яра, будет ехать с князем колено к колену, а если и придется отстать — будет видеть вдали лилово-белое княжье знамя. А долговязую княжну с утречка не то что заперли в ее покоях — оттуда она уже благополучно сбегала. А отвезли на орденский фрегат "Аманда" и в каюте под серьезной охраной оставили.

Так что зря Юрген, удерживая коня, все косился наверх, на Майкины покои в башне, дожидаясь не то махнувшего в окно платочка, не то растворенной створки, брызнувшей солнцем, отраженным от стекла.