Книга Соната Ужа, страница 8 – Ника Ракитина

Босыми ногами Агле чувствовала поднимающийся от мостовой теплый пар. После пыльной каморки глубоко, с наслаждением дышала.

— Погуляй тут, — сказала Гражина почти мирно.

Была она одета, как самый скромный монашек: в сандалии, рясу с капюшоном, подпоясанную вервием, и серый плащ. Но аромат — тяжелый, сладкий — выдавал ее женскую суть с головой.

Хозяйка заметила, что Агле морщит нос и дергает ноздрями.

— Это масло саулейской розы, дура. Его давят у нас в монастыре.

— Я вон о тех руках.

— А… — арья Гражина обернулась, глядя на протянутые из полуподвальных оконец руки. — Арестанты услышали, что кто-то пришел. Посетители иногда бросают им хлеб. Не вздумай ходить туда.

И отошла. А ведьма огорчилась, что у нее нет хотя бы крошек — бросить тем несчастным, что томятся в тюрьме под землей.

Мимо пронеслась и резко остановилась карета, заставив Агле отпрыгнуть и обдав брызгами из-под колес. Вороные фыркали, трясли хвостами и гривами, с уздечек падала пена.

Крыжаки вытолкнули из кареты стройного красавца в дорогой одежде, разодранной и грязной. Он не удержался на ногах и упал ничком, растянувшись на мостовой, как на постели. Разметались вьющиеся волосы цвета льна. Они были местами испачканы и слиплись, но все равно казались нежными, как цыплячий пух. Рука так и тянулась их погладить.

Агле, делая вид, что оттирает с юбки мокрые пятна, пялилась во все глаза. И не выдержала, кинулась с криком:

— Ой! Ему же плохо!

Наклонилась к красавцу, внезапно узнавая белобрысого нобиля с лобной площади. А он повернул к ведьме разбитое лицо и хрипло выдавил:

— Юргену… князю скажи…

Глаза оказались серые.

Пленника вздернули под локти, и он повис между крыжаками, ноги не держали. Еще один крыжак, похоже, главный, встал между ним и ведьмой:

— Пошла прочь!

Подбежала арья Гражина. Больно дернула Агле за волосы:

— Что он сказал? Что он тебе сказал?!

И влепила оплеуху. Кровь хлынула из носа, девушка зажала его руками:

— Я не поняла! Не поняла!..

Боковым зрением Агле заметила, как красавца уносят, и его ноги бессильно волокутся, цепляя мостовую. И заревела.

— Не поняла?! — Гражина замахнулась.

— Ага-а!..

Слезы клокотали внутри Агле, капали на руки, мешаясь с кровью. Она пригнулась, ожидая нового удара.

— Заткнись, дура! Сама виновата.

И хозяйка дернула рабыню, направляясь за подошедшим провожатым.

За утопленной в стену арочной дверью провожатый снял факел со стены и освещал женщинам стертые каменные ступени, пока они сырой тесной лестницей поднимались на второй этаж. Обменялся парой слов со стерегущими очередную дверь крыжаками, сунул факел в гнездо и ушел по коридору. А Агле робкой мышкой просочилась за хозяйкой в роскошный кабинет.

Тот был сводчатым, обширным и высоким. Кожа, бронза, черное дерево.

Справа тлеющий камин, слева стрельчатые окна с частыми рамами, разделенные узкими простенками. Посередине стол буквой «т» и кресла, задвинутые под него. Незажженная люстра-колесо свисает с крестовины потолка. А на торцовой стене напротив двери растопырил перекладину деревянный крест-"тау". И поверх этого цветные пятна света, падающего сквозь витражи.

Хозяин обернулся от окна. Был он от Агле далеко и при этом, казалось, заполнял собой весь кабинет. Черен волосом с легким налетом седины, бородат. Одет в черную накидку на меху, прямую и длинную, до самого пола, с откидными рукавами и белой «т» на плече — кто-то из важных крыжаков. У Агле затряслись колени.