Книга Королева меняет цвет, страница 19 – Татьяна Миненкова

С её реализацией не возникает проблем: пока Раиса Степановна самозабвенно пишет на доске какие-то формулы для самостоятельной, я без зазрения совести выливаю половину бутылки с водой на стул. Тканевая поверхность сиденья впитывает жидкость, словно губка, совершенно не меняя при этом цвет. Едва сдержавшись от зловещего хихиканья и потирания рук, выхожу в коридор к остальным одноклассникам.

— Эй, Романова, ты сегодня выглядишь ещё паршивее, чем в пятницу, — оживляется при моём появлении Кирилл — тот самый, с которым мне не посчастливилось делить парту. — У тебя снова траур?

В ожидании, пока математичка разрешит входить в класс, прислоняюсь к стене, так же как и остальные. Сейчас даже общество ботаников не способно испортить мне настроение. Лениво усмехаюсь:

— Это траур по твоему чувству юмора и отсутствующему интеллекту, Крапивин.

— Насчёт интеллекта я бы поспорил, — ухмыляется он. — Так и не запомнила причины начала Первой мировой?

Вместо ответа я легко макаю его в неудачи с информатикой:

— А ты так и не научился разработке программ для управления библиотекой с использованием классов и хранения данных в файлах?

Продолжить перепалку нам не даёт Рупор, приглашающая учеников в класс, но едва мы входим, а она сама усаживается за учительский стол, начинается предопределённый мной апокалипсис. Вода со стула мгновенно пропитывает светлую юбку математички, и она, покраснев, словно закипающий чайник, подскакивает со стула с яростным воплем.

Выглядит это комично, но прекрасно понимая, что смех чреват последствиями, я старательно держу лицо. Тем не менее актёрский талант дан не всем, а ботаники тоже оказываются людьми: кто-то смеётся, кто-то как минимум улыбается.

— Романова! — рычит математичка, но я изображаю максимально оскорблённый вид.

Пусть ещё докажет, что это я. Мы как раз на днях по праву презумпцию невиновности проходили, так что, не пойман — не вор.

— Что?

Математичка щурится и обводит недовольным взглядом украдкой хихикающий класс. Очевидно, она подумала о том же, о чём и я, и сомневается в моей причастности к внезапному повышению влажности учительских стульев.

— Достаём двойные листочки! — выплёвывает она и, отодвинув собственный мокрый стул меняет его на сухой, ученический. — И приступаем к самостоятельной!

В классе тут же воцаряется тишина. Я принимаюсь писать самостоятельную вместе с остальными, радуясь удачной реализации собственной идеи. Веселить ашек в мои планы не входило, но то, что Рупор на собственной шкуре ощутила то же, что в пятницу чувствовала я — приятно. Тем не менее радость длится недолго, потому что не успеваю я справиться с первым заданием, раздаётся злорадное:

— Сдаём работы!

То, что не успела я — ожидаемо, но, кажется, ботаники тоже ничего не успели.

— Раиса Степановна, времени слишком мало, — возмущённо произносит за моей спиной Лис. — Такая работа рассчитана на весь урок, а прошло десять минут!

— Правда, что ли, Князев? — издевательски переспрашивает математичка, принимая такой же невинный вид, как я сама десять минут назад. — К счастью, преподаю здесь я, а не вы, поэтому именно я решаю, что и на сколько рассчитано! Сдаём листочки, одиннадцатый «А»! Кто не сдал — сразу ставлю два!

Расчёт учительницы прозрачнее стёкол антикварного серванта в отцовском кабинете: она не стала искать виноватых сама, переложив эту неприятную обязанность на плечи моих новых одноклассников. А в том, что долго искать им не придётся, у меня нет никаких сомнений. Князев уже, не утруждаясь расследованием, сверлит мою спину таким красноречивым взглядом, что по позвоночнику пробегает холодок. Осознавать это не слишком приятно, но я всё равно не собираюсь задерживаться в этом классе надолго.