Книга Королева выполняет обещание, страница 49 – Татьяна Миненкова

— Давно. — Горячий и крепкий кофе подействовал — прояснил сознание и рассеял алкогольную пелену. Я оставляю его в подстаканнике между сиденьями и щёлкаю дверной ручкой. — Пойдём.

Не дожидаясь ответа, выхожу в ночную прохладу и тишину, нарушаемую лишь звуком работающего мотора и мерным писком датчика открытой дверцы.

— Мы так не договаривались, Романова. — Вынужденный выйти следом за мной, Лис хмурится. — Я сказал, что отвезу тебя, а не отправлюсь вместе с тобой в давно заброшенное здание, чтобы в темноте ломать ноги.

— Во-первых, если не хочешь идти, я вполне справлюсь и без тебя, — решительно заявляю я, вытаскиваю из сумочки телефон и, смахнув с экрана десяток уведомлений о звонках от Яра, включаю фонарик. — Во-вторых, если уж возвращаться к прошлому, то с полным погружением. А в-третьих, ты говорил, что тебе нужны ответы, Князев.Ты передумал?

Знаю, что он пойдёт следом и удовлетворённо хмыкаю, когда замолкает мотор машины, пиликает сигнализация, а к полосе света от моего фонарика присоединяется ещё одна.

— Ты ненормальная, — констатирует Елисей, и, кажется, сейчас это вовсе не комплимент.

С улыбкой шагаю впереди по высокой траве, распугивая семейства кузнечиков, которые только начали свой концерт. Пахнет летом.Почти как от Князева, но не так. Пожалуй, насчёт того, что проберусь в развалины музыкалки одна, я погорячилась — на высоких каблуках и в узкой юбке — это то ещё испытание. Лис пару раз, чертыхаясь, в последний момент подхватывает меня под локоть, не позволяя упасть, но, едва отпускает, я спотыкаюсь снова.

Добравшись до узкой дыры в заборе, осторожно протискиваюсь в неё, словно эквилибристка цирка, пролезающая в узкий огненный обруч. Князеву, который в последний раз проделывал это, будучи гораздо меньших размеров, приходится несладко. Он всё же задевает плечом острый край, судя по недовольному шипению и треску рубашки. Я не комментирую и надеюсь, что в темноте мою улыбку не видно.

Пересекаются полосы холодного света фонариков. Шуршит под ногами трава и гравий. Стрекочут те кузнечики, которых мы ещё не потревожили, а старая музыкальная школа молчаливо взирает на нас чёрными провалами окон, когда пробираемся внутрь. Двадцать лет назад, в одночасье обрушившись наполовину, она связала нас с Лисом невидимыми верёвками, приклеила друг к другу суперклеем, сшила крепкими, неразрывными швами. Немудрено, что сейчас, нас обоих тянет сюда как магнитом.И точно так же тянет друг к другу.

— Осторожней, — Князев в очередной раз ловит меня на ступеньках, когда я оступаюсь, неровно поставив подошву туфли на какой-то камень.

Под ногами белеют выцветшие нотные листы и сверкают осколки стёкол — в неровном свете фонариков они кажутся драгоценностями, рассыпанными из разворованного пиратского клада. Я восхищена и иду затаив дыхание, а мой спутник хмурится. Он высвечивает фонариком торчащие из стен куски арматуры, дыру в полу коридора второго этажа, сломанные рамы, шрамами исполосовавшие окна. И всё же, несмотря на недовольство, Князев поднимается по лестнице вместе со мной. Терпение и выдержка всегда были его суперспособностью.

— Я и забыла,какздесь, — негромко вырывается у меня, когда, оказавшись на крыше, мы оба замираем, снова нырнув в воспоминания.

Сознание на повторе воспроизводит обрывки разговоров из прошлого, взгляды, прикосновения. То, как в день Последнего звонка мы вдвоём встречали на этой крыше рассвет, но прозевали его, увлёкшись поцелуями и ласками, а потом уснули под утро на сложенных пледах. Это одновременно и восхитительно, и больно. Я даже дыхание задерживаю, поддавшись этим противоречивым и ярким ощущениям.