Книга Имя назовет Мальвина, страница 108 – Татьяна Миненкова

— Семенов, ты в своем уме⁈

Почему эта во всех отношениях замечательная мысль не могла посетить его, скажем, вчера? Позавчера? Неделю назад? Когда он вел себя так, словно целовать меня не согласится даже под пытками! Лучше бы снова накатила паника, потому что, если Костя не перестанет вызывающе на меня смотреть и улыбаться, клянусь, я сейчас сама его придушу, наплевав на детективные каноны и планы вестников!

— Конечно нет, — усмехается он так беспечно, словно на фоне происходящей несправедливости и правда сошел с ума.

— Хватит! — рявкает вестник, который до этого не произнес ни слова, и я не могу избавиться от ощущения, что где-то уже слышала его голос.

И ведь правда слышала. А рост и длинна ног, обтянутых черной униформой, вызывают ассоциации с циркулем. Барышников. Это же было до глупости очевидно. Я должна была догадаться еще тогда, когда он принес лживые показания свидетеля. Что же, хоть что-то стало понятнее в последний момент. Можно было бы патетично воскликнуть «и ты, Влад?[1]», но для этого слишком поздно.

За мгновение до того, как он нажимает на спусковой крючок пистолета, совсем рядом снова весело насвистывает ночная птичка: тью-тью-тью, как напоминание о том, что через секунду мир продолжит существовать, но уже без нас с Семеновым. А потом всё смешивается: удар; короткий полет; свист первой пули; крики и мат.

Лежа на спине, я даже ловлю ощущение дежавю. Не так давно я уже падала в могилу и лежала точно так же. Из прошлой Семенов вытащил меня, а в эту толкнул. К счастью, эта — не настолько глубокая и мягкая форменная куртка сделала падение почти безболезненным. Да и в прошлый раз надо мной шумели осенние деревья, а сейчас сыпет снегом беззвездное ночное небо. Недолго, правда.

Спустя секунду на меня, едва успев выставить вперед руки, обрушивается Семенов, оказавшийся страшно тяжелым. Он осторожно переносит вес на локти, устраиваясь поудобнее. Ощущая кожей его теплое дыхание, я улыбаюсь: мы живы. Оба. По крайней мере, пока. Теперь не видно ни неба, ни снежинок, зато виден блеск Костиных глаз в полумраке.

Наверху всё ещё кричат и стреляют. Там творится полноценный апокалипсис, причины и смысл которого пока не совсем ясны. Костя своей широкой спиной полностью отгораживает меня от него. Я быстро привыкаю к тяжести его тела, она даже кажется приятной — как вес теплого, пахнущего осенью, одеяла. И пока губы Семенова снова в нескольких сантиметрах от моих, на всё остальное становится плевать.

— А сейчас? — горячо выдыхает он. Не дожидаясь, пока Костя снова вспомнит о страхах и принципах, я закрываю глаза, и сама за плечи притягиваю его к себе.

Через мгновение крики и грохот перестрелки заглушает шумное дыхание и биение сердца. Мы ждали этого поцелуя целую вечность. Не имеет значения ни время, ни место, ни то, что минуту назад мы оба могли погибнуть. А возможно всё-таки погибнем еще через минуту. Костя слишком нужен сейчас, чтобы меня волновали такие мелочи, а я слишком нужна ему. Мы тонем в этом поцелуе, как в море, захлебываемся им и какое-то время кажется, что пройдет вечность, прежде чем я снова смогу мыслить трезво, и сумею от него оторваться.

Еще никого и никогда мне не хотелось целовать так жадно, неистово и отчаянно. Впиваться зубами в губы. Проникать языком в полураскрытый рот. Судорожно стискивать его плечи, словно если я отпущу, Костя способен раствориться в воздухе. Меня пугает сила этих незнакомых эмоций, но не настолько, чтобы заставить отказаться от него. И все же, ощутив, что ткань рубашки под пальцами влажная и горячая, моментально трезвею: