Книга Имя назовет Мальвина, страница 107 – Татьяна Миненкова

От этих слов теплеет в солнечном сплетении, и я неосознанно касаюсь ладонью места, где спрятан под пальто и платьем парный кулон. Сейчас и всегда. Семенов понимает меня. Слова не нужны. Достаточно коротких взглядов, которые мы украдкой бросаем друг на друга.

Пахнет хвоей, землей и морозной свежестью. Снег оседает на ветках белой шубой. Голубой лунный свет смешался с желтым светом фар. Изредка нарушает ночную тишину посвистывание какой-то птицы. Звук чистый-чистый, чем-то похожий на автомобильную сигнализацию: тью-тью-тью. Вестники общаются негромко, почти не обращая на нас внимания. Лишь тот, что с пистолетом, следит, чтобы Семенов ни на минуту не прекращал работу.

Проходит еще несколько минут, и Костя выпрямляется. Потягивается, разминая затекшую от работы спину. Всматривается в темноту леса. А я опускаю взгляд в глубокую яму, которой вскоре предстоит стать нашей могилой. Не могу не признать стараний Семенова — мы действительно в нее поместимся, может даже место останется. Обнимаю себя за плечи. Стараюсь не представлять, кто когда и как нас обнаружит и что подумает. Мне, скорее всего, будет уже всё равно.

Костя снимает куртку и с шуршанием накидывает на меня. Мороз почти перестал ощущаться. Ладони, пожалуй, замерзли и пальцы ног, но этот дискомфорт почти несущественен. Словно мозг уже отдал телу команду остывать, не дожидаясь смерти.

— Мне не холодно. — Пытаюсь вернуть куртку Косте, но он закатывает рукава рубашки и качает головой.

— Накинь, пожалуйста, Мальвина. Я настаиваю.

Решаю не спорить. Если Семенову важно, чтобы меня убили именно в его куртке — пусть будет так. В конце концов, от нее пахнет осенью. Именно этот аромат заглушит запах крови и смерти, когда придет время. Пусть. Он прав. Так гораздо лучше.

К сожалению, то, что яма стала достаточно глубокой замечаю не только я. Вестник с пистолетом подходит ближе, заглядывает внутрь и резюмирует:

— Хватит.

Это слово само по себе короткое, как выстрел. От него оживляются остальные шестеро в черном и синхронным до мурашек движением достают пистолеты. От него хмурится Семенов, а меня, осознание скорой смерти захлестывает внезапной волной неконтролируемой паники.

Что, вот прямо сейчас уже? Кто из нас будет первым? Сколько выстрелов понадобится для каждого? Я умру сразу или буду перед этим истекать кровью? Папе придется пережить опознание второй дочери или служебного удостоверения и кулона будет достаточно? Бли-и-и-ин. Я не готова. Семенов, кажется, тоже.

— А последнее желание? — Он резким движением втыкает лопату кромкой в гору земли рядом с ямой.

Оказалось, не одну меня терзает несоответствие процедуры нашей смерти правилам и традициям. Но про желание я как-то не подумала. А что я могла бы загадать? Короткий звонок отцу с извинениями? Или Данилу? Я не хочу умереть, так и не узнав, виновен Осипов или нет.

— Какое еще желание? — злобно переспрашивает тот из вестников, что первым передернул затвор пистолета и стремится закончить с нами поскорее.

Но остальные отчего-то замерли, а Семенову, оказывается, не нужно долго раздумывать над своим желанием:

— Пусть Мальвина меня поцелует! — нахально заявляет он.

У его несерьезности должен быть какой-нибудь предел. Нас же убьют сейчас! Паника мгновенно сменяется возмущением и холодный воздух с резким вдохом врывается в легкие. Выказать ему хочется настолько много, что слова, торопясь наружу, сталкиваются в горле и врезавшись друг в друга, как машины в дорожной пробке, не пропускают ни одного. Получается только прошипеть: