Книга Следствие ведет Мальвина, страница 59 – Татьяна Миненкова

— Интересная интерпретация поговорки «раньше сядешь — раньше выйдешь», — Захар широко зевает, громко отхлебывает из стакана и бредёт к столу, а я, попрощавшись, спускаюсь вниз и мнусь на крыльце в ожидании такси.

Пасмурная и унылая погода вызывает желание поехать домой, завернуться в одеяло и впасть в зимнюю спячку, как медведи, до самой весны. Низкое серое небо цепляет крыши домов. Ветер, уставший гонять по асфальту обрывки пожухлых листьев, затаился и притих, а город напоминает сцены постапокалиптических фильмов.

— Свиридова десять, — голос неожиданно садится, когда я объявляю таксисту нужный адрес.

В прошлый раз я была там в темноте. Не рассмотрела двор. Не сумела воспроизвести в голове картинку того, что происходило у дома год назад. Не почувствовала чего-то особенного. Того, что точно должна была почувствовать, оказавшись на месте убийства Ри.

«Чувствовать она собралась, — хихикает Арина. — Тоже мне, нашлась ясновидящая».

Не ясновидящая. Но с голосом в голове. Для чего-то же он нужен, если не помочь в поисках убийцы? Но сестра коротко отвечает:

«Не для этого».

Раньше она была другой — мягче и проще. Папа в детстве различал нас по родинке на шее — у Рины она была с рождения, а у меня — нет. Когда волосы доросли до плеч, скрыв то самое место на выступающем шейном позвонке, нас стало легко отличить по характеру. Но теперь мы с Ариной будто смешались и не разобрать где её черты, а где мои.

Мы уравновешивали друг-друга. Её улыбка — мои вечно нахмуренные брови. Её деликатность и такт — мою привычку называть вещи своими именами. Её ласковость и доброжелательность — мой цинизм. Это была очень хрупкая гармония, а с тех пор, как Рины не стало, уравновешивать меня больше некому. Поэтому я теперь такая — неуравновешенная.

Отпустив таксиста, я стою у кирпичной пятиэтажки. Дышу морозным воздухом. Долго брожу вокруг дома. Сопоставляю картинку перед глазами со снимками фототаблицы. Прошел год, но, кажется, здесь совсем ничего не изменилось. Маленькие города вроде этого живут в собственном черепашьем ритме. Пытаясь попасть ему в такт, я замедляю участившееся дыхание. Останавливаюсь. Разглядываю вырывающийся изо рта при каждом выдохе пар.

— Это ведь было здесь, Ри? — спрашиваю я, касаясь ладонью груди, со спрятанным под курткой и свитером парным кулоном.

В ответ получаю тихое и неохотное:

«Здесь».

Казалось, что всё внутри меня уже разрушено. Но сейчас, стоя на том самом месте, где Рина год назад сделала последний вдох, я ощущаю себя внутри цунами. Мир снова накренился, а в груди дребезжит и грохочет, как в посудной лавке при пятибалльном землетрясении.

— Что ты видела, Ри? Что чувствовала? Как вообще оказалась здесь? — шепчу я, но саму себя не слышу.

Сестра, кажется, тоже меня не слышит, потому что ответом мне становится тишина. Лишь невидимые часы снова тикают громко-громко, заглушая мысли.

Главная проблема расследований в том, что о по-настоящему важных деталях, знает лишь один человек — тот, кто совершил преступление. Следователю же приходится постоянно тасовать известные обстоятельства, как колоду карт, понятия не имея, какие комбинации выигрышные. В некоторых случаях выясняется, что выигрышных среди них нет. Или, что колода была не для покера, а для дурака. Надеюсь, что мой случай не такой.