Книга Несовершенство, страница 107 – Татьяна Миненкова

За громким шумом вытяжки я не слышу шагов за спиной и узнаю́ о присутствии Лекса рядом, лишь когда он обнимает меня за талию и притягивает к себе. Кажется, нежности во мне было настолько много, что она распространилась и на него тоже, словно заразная болезнь. Замираю, когда Волков втягивает носом воздух у моего уха:

— Пахнет очень вкусно, — замечает он. — Это всё для меня? Тебе же такое нельзя.

Прикрываю веки от удовольствия. Ткань халата такая, что прикосновения ощущаются слишком ярко, заставляют таять и плавиться, прижиматься спиной к его груди.

— Если хочешь, — я поворачиваю голову, ловя взгляд Лекса. — Но я надеюсь, что ты со мной поделишься, а я взамен пообещаю съесть помимо хвороста что-нибудь нормальное.

Усмешка щекочет волосы на моём затылке, но ответить Волков не успевает. Вытаскивая хворост из сковороды, я обжигаюсь. Ойкаю от боли.

— Покажи. — Держа мою руку за запястье, он подносит её к лицу, оценивая ожог. Дует на подушечки пальцев, а потом легко касается губами. Констатирует: — До свадьбы заживёт. Но пока, иди лучше кофе налей, а я дожарю.

— Будешь в масле, — предупреждаю я — он ведь, за неимением здесь другой одежды, снова в брюках и рубашке, расстёгнутой, чуть больше дозволенного.

— Всё равно, даже если внезапно наступит зомби-апокалипсис, я сначала заеду домой переодеться. — Он отодвигает меня от плиты и достаёт оставшийся хворост сам, благо партия осталась последняя.

— А потом уже — спасать мир? — заканчиваю я фразу за него, но Лекс хмурится.

— Спасать мир — это не по моей части, конфетка.

Жму кнопку кофемашины и своим жужжанием она почти заглушает мой ответ:

— Почему? Разве не этим ты на работе занимаешься?

— Не этим. Спасение — это по части Лазарева. А тому, чем занимаюсь на работе я, в последнее время стало сложно подобрать определение.

Вижу, что развивать эту тему Волкову не хочется, поэтому не решаюсь уточнять. Просто наслаждаюсь его присутствием и ощущением того, что мы снова — одна команда. Лекс ставит на стол блюдо с хворостом, а я посыпаю сахарной пудрой. Он достаёт приборы, а я приношу кофе.

Да, мы не вместе. Да, кроме вот этой нежности, которую, без сомнения, ощущаем мы оба, между нами ничего нет. Да, я понятия не имею, когда мы снова увидимся и увидимся ли вообще. Да, родители скорее позволят мне стать директором Альянса, чем быть рядом с Лексом.

Зато сейчас он рядом со мной и так улыбается, что остальное уже не важно.

— Когда я была маленькой, — вспоминаю я, пока мы устраиваемся за столом друг напротив друга, разделённые лишь вазой с пионами. — Родители часто уезжали в командировки вместе — этого требовало развитие компании. А я оставалась с бабушкой. Вместе мы вставали рано-рано и с утра, ещё до школы, успевали испечь печенье или булочки.

— Хворост тоже по её рецепту?

Волков с хрустом откусывает от золотистой розочки кусочек и облизывает пальцы, испачкавшиеся в пудре.

— Да, — я поднимаю на него взгляд. — Тогда у меня сложилось впечатление, что сладкое — это про любовь и что печенье иногда вполне может её заменить.

Лекс на минуту задумывается над сказанным, потом улыбается, словно признав мою правоту. И отвечает вопросом, причём совершенно не в тему:

— Я ведь разочаровал тебя вчера?

— Нет, — искренне отвечаю я и добавляю с усмешкой: — Плохо старался.