Книга Несовершенство, страница 106 – Татьяна Миненкова

Поэтому, накинув на ночную сорочку лёгкий халат, спускаюсь в гостиную. Чувствую себя немного виноватой и надеюсь на то, что никаких происшествий в его районе за ночь не случилось, а у меня осталась возможность извиниться.

Волков действительно никуда не уехал и даже ещё не проснулся — спит на животе, уткнувшись в жёсткую диванную подушку. Чувство вины обрастает дополнительными этажами — я ведь вчера даже постельное бельё ему не принесла. Привыкший ночевать где придётся, Лекс раздобыл на террасе плед, которым с учётом его роста можно было укрыть какую-нибудь одну половину его тела. К счастью, а может, всё же, к сожалению, укрытой оказалась нижняя.

На носочках подхожу ближе. Диванная подушка оставила на его лице неровный след, рот приоткрыт, волосы взъерошены, рука свесилась на пол — диван слишком узкий. Сейчас Волков совершенно не похож на сурового следователя. Сейчас в моей гостиной спит мальчишка — упрямый и утомлённый событиями последней недели. Хотя недели — это для меня. Волков ведь живёт в таком ритме постоянно, разрываясь от дела к делу и от происшествия к происшествию.

Наклонившись, убираю со лба упавшую светлую прядь, а по венам терпким и густым мёдом течёт нежность. Такая тёплая, безграничная и щемящая, что пальцы сами тянутся к его щеке и ласково разглаживают след от подушки. Уголок губ Лекса подрагивает во сне в подобии улыбки, и я тоже улыбаюсь, но в улыбке горечь печали. Потому что теперь я осознаю: это единственное, что мы можем себе позволить, особенно с учётом вчерашнего.

Ведь к причинам, по которым нам не суждено быть вместе, помимо его работы, финансовых различий и этого туманного «я тебя разочарую», добавилось то, что моя семья никогда его не примет. А это для меня гораздо существенней всего вышеперечисленного, ведь несмотря на стремление к контролю и разницу во мнениях, я люблю родителей, и их мнение важно для меня.

А лучшей благодарностью для Волкова станет просто дать ему выспаться. Поэтому я тихонько поднимаюсь на второй этаж и приношу оттуда своё одеяло. Полюбовавшись напоследок рельефом мышц на спине, укрываю Лекса и ухожу на кухню, где, несмотря на мрачные обещания синоптиков, в окна пробиваются тёплые солнечные лучи.

Настроение отчего-то беспричинно хорошее, и тихонько мурлыча себе под нос попсовую песенку, я смешиваю в глубокой тарелке желтки, молоко и сметану. Добавляю муку, коньяк и сахар, успевший после ревизии Волкова снова поселиться на моей кухне. Можно было бы воспользоваться кухонным комбайном, но, не желая нарушать покой своего гостя, вымешиваю тесто руками.

Бабушка когда-то говорила, что «настроение — самый важный ингредиент для печенья», и сейчас теплота и нежность текут сквозь мои пальцы. Нужно же их куда-то день, если во мне их скопилось слишком много.

Лекс просыпается, когда сковорода с разговорчиво шкварчащим на ней маслом уже на плите.

— Доброе утро, конфетка, — он сонно щурится от солнечных лучей, бросающих на его золотистую кожу красивые блики.

Здороваюсь и отворачиваюсь к плите, боясь выслушать лекцию о вреде мучного и сладкого, но вместо этого Волков, зевая и потягиваясь, уходит умываться. Возможно, лекция будет позже. Складываю кружочки теста друг с другом и делаю аккуратные надрезы, формируя цветы. Хворост жарится быстро, и я увлечённо выкладываю новые партии золотистых розочек на тарелку. Вскоре они возвышаются на ней аппетитной горкой, источающей пар и восхитительный запах.