Книга Несовершенство, страница 104 – Татьяна Миненкова

Злюсь на него за умышленное раскрытие моей тайны. Настолько злюсь, что сжимаю кулаки и кусаю губы. Напряжение витает в салоне машины, будто набилось в карманы во время ужина и теперь высвободилось наружу и потрескивает разрядами статического электричества. Видимо, чтобы заглушить их, Лекс включает музыку погромче. Она разбивает тишину на осколки, и басы грохочут в салоне, заставляя пульс биться в такт.

Будь я за рулём, мчалась бы точно так же, обходя машину за машиной — словно позади погоня. Словно это поможет оставить в прошлом проблемы и тяжёлые мысли, а впереди ждёт что-то хорошее и приятное. Прикрываю веки успокаиваясь. Хоть за рулём и не я, от ощущения скорости и мерцания дорожных фонарей становится легче. Но вскоре Краун останавливается у автокафе Кофемашина:

— Что будешь? — интересуется Лекс как ни в чём не бывало.

— Ничего. — Я тоже умею протестовать.

Но он не собирается отъезжать и за время в очереди успевает сделать заказ через приложение. Объясняет, постукивая пальцами по рулю:

— Ничего ты уже ела за ужином, и теперь у тебя пальцы дрожат.

— Это от нервов, — ворчу я и прячу ладони между собственными бёдрами и кожей сиденья.

— Вот и проверим, — не собирается сдаваться Волков. — Ты же знаешь, что я всё равно тебя накормлю, исключительно в спасательных целях, разумеется.

Кажется, он уже отошёл от недавнего стресса. По Лексу и не скажешь, что ему меньше часа назад кто-то выедал мозг чайной ложкой. Он снова невозмутим и доволен жизнью. Но у меня нет настроения играть в его игры. Я вообще ужасно устала.

— Не хочешь есть — не ешь, — усмехается Волков и кладёт на мои колени две треугольные бумажные коробочки. А устраивая между сиденьями стаканы, добавляет: — Вот этот, левый — дальневосточное какао с кедровым молоком.

Откуда он знал, что я именно такое люблю? Приходится капитулировать, хотя бы ради какао: хватит с меня на сегодня боев. И пока треугольные коробочки греют колени и распространяют на весь салон аромат расплавленной моцареллы, горячей тортильи и креветки, я выпиваю какао до самого дна. Достаю из стакана сосновую шишечку, доедаю и её. К тому моменту, как мы добираемся до Зари, в коробочках с кесадильей тоже не остаётся ни крошки.

Оказывается, что это именно голод придавал сил для злости. После вкусного ужина, ресурса не осталось, и ярость потухла, уступив место досаде и грусти. Я ведь сегодня пришла на ужин к родителям с мужчиной, который мне по-настоящему нравится, хоть и не всегда осмеливаюсь признаться в этом даже само́й себе. А в итоге и Лекс, и родители умышленно вели себя так, чтобы друг другу не понравиться. Неужели ни они, ни он, не могли хотя бы попытаться вести себя нормально? Хотя бы ради меня?

Когда мы подъезжаем к дому, опускаю глаза на собственные руки, которые больше не дрожат.

Зато теперь дрожит всё внутри из-за желания расплакаться от отчаяния.

Опять неправильное зато. Кажется, я разучилась формулировать правильные.

Бормочу короткое «до свидания» и выхожу из машины, но вместо того, чтобы отъехать, Краун пиликает сигнализацией.

— Я с тобой, — заявляет Лекс.

Волков никак не вписывается в мои планы плакать как минимум до полуночи, а там, как пойдёт, поэтому, не глядя на него, заявляю:

— Не помню, чтобы я тебя приглашала.