Книга Несовершенство, страница 103 – Татьяна Миненкова

— Что происходит? — за спиной Алекса появляется папа, оглядывает осколки на полу ошарашенным взглядом.

— Ничего хорошего, — рычит Лекс и, наконец, вспомнив обо мне, добавляет: — Поехали, пока я не наговорил того, о чём потом пожалею.

Выбирать приходится между тем, чтобы уехать с Волковым сейчас или остаться здесь насовсем, поэтому я легко предпочитаю первое. Воспользовавшись растерянностью родителей, пытающихся спросить, правда ли сказанное, я в мгновение ока обуваю туфли, и в следующий миг за нами захлопывается дверь. И отец, и мама без объяснений знают, что правда. При наличии генетической предрасположенности то, когда диабет всё-таки настигнет меня, было вопросом времени, и это тот редкий случай, когда поздно, лучше, чем рано. Теперь мои веснушки вряд ли будут кому-нибудь интересны, но мне от этого не легче.

— Зачем ты им рассказал? — Мой голос непривычно высокий и пронзительный.

Едва успеваю за Алексом — его шаги намного шире, чем обычно. Но, пока бегу, я почти не пытаюсь оценить безнадёжность ситуации по десятибалльной шкале.

Подойдя к машине, он резко оборачивается:

— Думаешь, не стоило?

Солнце уже село за горизонт, но ещё не темно. Я могу разглядеть его нахмуренные брови и морщинки в уголках сощуренных глаз; радужки, от злости ставшие тёмно-синими; красиво искривлённые в саркастичной усмешке губы. Хочется вцепиться ему в рубашку и встряхнуть, хотя наши силы и не равны. Как ещё доказать ему то, что он не прав? Я повышаю голос:

— Да я бы вообще никогда им об этом не сказала!

— Знаю. Поэтому сказал я.

Десять баллов. Определённо десять. Самое ужасное даже не в том, что Волков сообщил им то, что не следовало, а в том, что он до сих пор считает, собственный поступок единственно верным. Мы словно обменялись эмоциями: Лекс, глядя на меня, берёт себя в руки, а я, наоборот, впитала его ярость, как губка. Теперь она бушует во мне лесным пожаром, сметающим всё на своём пути. Волков ведь не понимает, чем может обернуться для меня результат его откровенности. Да и как он поймёт: тот, кто достаточно смел, чтобы позволить себе быть независимым. В бессильной ярости я всё же толкаю его в грудь. Хочется выпустить пар, и, кажется, я знаю один проверенный способ:

— Пустишь меня за руль?

Лекс, не ожидавший такого вопроса, удивлённо поднимает брови. Потом смотрит на меня внимательно, пристально. Мама так подмечает во мне недостатки, а он — оценивает, что со мной не в порядке. Легко поняв, что сейчас со мной не в порядке абсолютно всё, спокойно отвечает:

— Нет.

И, не дожидаясь возражений, садится за руль сам, а я, насупившись, занимаю место на пассажирском. Когда Краун отъезжает с парковки, я стараюсь не оглядываться на окна родительской квартиры. Скоро мама позвонит. Надеюсь, хотя бы завтра, а не сегодня. Тогда переговоры о моём возвращении начнутся снова. Откидываю спинку сиденья и смотрю в окно, превратившееся в зеркало, на красивый профиль своего спутника, уверенно и крепко держащего руль одной рукой.

Интересно, кто из нас больше зол, я или Волков? Его-то вообще никто не заставлял отправляться со мной на ужин, которому я теперь даю двенадцатибалльную оценку по десятибалльной шкале катастрофичности. Это для меня присутствие было обязательным, а он не был обязан терпеть нападки. Ладно бы он в действительности был моим мужчиной, как думают родители, но ведь это тоже не так, и всё, что Лекс выслушал, сегодня было не столько несправедливо, сколько не нужно.